Страница 86 из 179
Потом, когда мы уже мыли посуду, он вдруг обнял меня сзади, прижался щекой к моей голове. Но в этом объятии не было прежней, всепоглощающей нежности. Оно было... извиняющимся. Словно он пытался через прикосновение вернуть ту связь, которую сам же и разорвал сегодня своей отстранённостью.— Знаешь, — начал он, и голос его стал чуть живее, словно он наконец нашёл что-то, что может нас вернуть в нормальное русло. — У меня идея. В субботу съёмка для новой коллекции. Мне нужны не просто картинки. Нужна... душа. Характер. — Он повернул меня к себе, и в его глазах загорелся тот самый деловой, увлекающийся огонёк, который обычно зажигался, когда он говорил о проектах. — Поедем со мной? Ты... ты сейчас именно та, кто нужен. Не приглашённая модель, а часть этой истории. Сильная, настоящая. Как на льду, только... на своих условиях. Может, это будет даже весело?
Я согласилась.
Слово вырвалось тихо, само собой. Потому что в его глазах, когда он говорил, мелькнуло что-то знакомое. Та самая увлечённость, с которой он когда-то показывал мне первые наброски из их коллекции, объяснял, как будет пахнуть кофе, как будет скрипеть половица. Он терялся в своих мирах, а потом находил меня — свою тихую пристань. Сейчас он потерялся снова. И ему нужно было за что-то ухватиться. За меня.
«Спасибо, — выдохнул он, и его лицо разгладилось. — Ты не представляешь». И это «ты не представляешь» было не про съёмки. Оно было про всё: про навалившуюся усталость, про телефон, который не умолкает, про страх, что он тонет и тащит за собой и меня. Предложение стало его спасательным кругом, который он бросил нам обоим. И я не могла оттолкнуть его.
В душе я стояла под почти горячей водой и думала не об углах и не о матче. Я думала о том, как он резал лук сегодня вечером — с той же яростной сосредоточенностью, с которой выходят к сопернику после пропущенной шайбы. Он не злой. Он просто загружен до предела. И его любовь сейчас — это не тихие вечера и не всепоглощающие объятия. Его любовь — это попытка вплести меня в ту единственную реальность, которая у него ещё осталась: в работу. Чтобы я была рядом. Даже если рядом — это значит быть по ту сторону объектива.
Когда я легла, он перевернулся на бок и, не открывая глаз, обнял меня. Его дыхание было глубоким и ровным. Не «решившего задачу», а просто уставшего человека, который нащупал в темноте родное тепло.«Спи, — прошептал он в полузабытьи. — Всё будет хорошо».
И я поняла, что согласилась не на съёмки. Я согласилась на его язык. На этот неуклюжий, деловой, единственный способ, которым он сейчас умеет говорить: «Я с тобой. Давай прорвёмся вместе». Это было неидеально. Горьковато. Но в этой горечи не было предательства. Была усталость двух людей, которые ещё не забыли, как искать друг друга в тумане. Пусть даже и при свете софитов.