Страница 80 из 179
Глава 45. Дин
Глава 45. Дин
Рид собирается везти её к родителям. Он не говорил об этом прямо, но это читалось во всём: в его новой, обретённой твёрдости на льду, в отсутствии той лишней, бесполезной злобы, в том, как он теперь иногда задерживался после тренировки, не спеша, будто у него есть куда больше важного, чем просто посиделки в баре.
И знаете что? Я его поддерживаю. Искренне. Потому что вижу, как она его меняет. В лучшую сторону. Он стал не мягче — он стал устойчивее. Как скала, в которую вбили стальной штырь. И этот штырь — она. За такой штырь держаться не стыдно. Я принял его новую реальность. Как партнёр. Как друг.
А внутри всё скрипело и горело.
Потому что каждый раз, когда я видел её — на арене, в промо, в редких случаях в коридорах клуба, — меня пронзала та же самая, дикая, нелепая мысль: «Почему не я?». Не в смысле «хочу её отобрать». А в смысле... почему у меня нет этого? Почему в моей жизни нет такого человека, который смотрел бы на меня не как на «Ледяного короля» Фроста, звезду и добытчика, а просто как на Дина? Который бы ждал не с криками после матча, а с тихим «как ты?» и тёплым ужином. Который был бы моим штырём.
Но её штырь уже был занят. Надёжно. И глядя на них, я понимал, что там, в их крепости, мне места нет. Да я и не лез бы. Не в моих правилах ломать то, что построено честно.
Поэтому вечером после той самой тренировки, после душа и разговора с Ридом, я не поехал в свою пустую стеклянную коробку с видом на город. Я поехал в бар. Не тот пафосный, где тусуются агенты и фанатки, а старый, потертый спорт-бар у арены, где пахнет пивом, жареными крыльями и мужским одиночеством.
Я сел у стойки, заказал виски, и почти сразу ко мне подсела она. Брюнетка, с острым каре и такой же острым взглядом. На ней была чёрная водолазка и кожаная куртка. Она не узнала меня сразу — в полумраке, без формы, я был просто высоким парнем с усталым лицом.— Место свободно? — спросила она, и голос у неё был низким, с хрипотцой.— Всё за твои деньги, — буркнул я, отодвигая свой стакан.
Мы разговорились. Её звали Кали. Она графический дизайнер, фанатка хоккея, приехала из другого города по работе. Она была умна, остра на язык, и в её глазах читался такой же, как у меня, голод — не по еде, а по чему-то живому, что могло бы на время заглушить внутреннюю тишину. Она узнала меня, конечно, но не стала визжать. Кивнула с уважением: «Хорошо играешь, Фрост». И продолжила говорить о типографиках и о том, как «Дьяволы» проиграли тот матч с «Соколами» месяц назад.
Мы выпили. Потом ещё. Её смех был громким и немного фальшивым, мои шутки — циничными и плоскими. Но был контакт. Было физическое притяжение — простое, необременительное. Её рука легла на моё предплечье, когда она смеялась. Моя — на её талию, когда мы вышли из бара в холодную ночь.
Мы поехали ко мне. В лифте она прижалась ко мне, и я почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань водолазки. Пахло алкоголем, её духами с ноткой пачули и... пустотой. Её пустотой и моей.
В квартире, под мерцающим светом неоновой вывески напротив, мы целовались у окна. Её губы были настойчивыми, руки — быстрыми. Это не было нежностью. Это было попыткой заполнить пробел. Грубой, отчаянной, временной. Когда мы занимались сексом на моём огромном, холодном диване, я закрыл глаза. И в темноте, под её негромкие стоны, мне почему-то вспомнился не её острый профиль, а совсем другое лицо. С сосредоточенным, спокойным взглядом, обращённым не на меня, а на человека, который был для неё всем.
Утром Кали ушла быстро, оставив номер на клочке бумаги от квитанции. «Было весело. Если захочешь ещё раз «обсудить типографику» — звони». Я смял бумажку и выбросил. Она была неплохой. Умной, красивой. Но она была не тем.
Я стоял у окна, пил воду и смотрел на просыпающийся город. Где-то там Рид, наверное, уже проснулся. Рядом с ней. И они, наверное, говорили о чём-то своём, тихом и важном. А я был здесь. В своей идеальной, пустой квартире. С победой вчерашнего вечера, которая на вкус была как пепел.
Я поддерживал его. И буду поддерживать. Потому что он мой друг и партнёр. И потому что то, что у них есть — это правильно. Но чёрт возьми, как же больно иногда бывает быть просто зрителем на самом интересном матче в твоей жизни. Матче, в котором тебе никогда не выйти на лёд.
День был серым и слякотным, одним из тех, когда город будто выжат досуха, а лёд под коньками кажется особенно жёстким и недружелюбным. После тяжёлой, изматывающей тренировки я застрял в пробке, и эта бессмысленная тряска в салоне только усилила чувство внутренней пустоты. В голове стучала одна и та же мысль: они сейчас вместе. Готовятся к тому визиту. Обсуждают что-то, смеются. А я еду в никуда.
Я уже почти доехал до своего района, когда взгляд зацепился за витрину небольшой, неприметной художественной лавки. Не магазина для хобби, а именно лавки, где продавали бумагу ручной выделки, редкие пигменты, старинные перья. То место, куда могла бы заглянуть она.
Я резко свернул на парковку, даже не отдавая себе отчёта, зачем. Вошёл внутрь. Воздух пах пылью, деревом и чем-то сладковатым — клеем или старыми книгами. Пожилая женщина за прилавком лишь кивнула, погружённая в реставрацию какого-то потрёпанного фолианта.
Я бродил между стеллажами, ощущая себя чужаком в этом тихом царстве. Кисти, тюбики, блокноты с грубой, фактурной бумагой... И тут я увидел его. Небольшой ящичек из тёмного дерева, с латунной фурнитурой. Внутри, на бархатных ложементах, лежал набор из шести графитовых карандашей разной степени твёрдости. Не простых, а тех самых, профессиональных, с маркировкой, которую я однажды видел в её разбросанных на столе принадлежностях. Они выглядели как инструменты хирурга — строгими, точными, бескомпромиссными в своём качестве.
Без лишних мыслей я взял ящичек, оплатил и вышел. Теперь он лежал на пассажирском сиденье, маленький, тёмный, весомый.
Я не планировал дарить его. Не было повода. Более того, это было странно, почти неуместно. Но я вёл машину уже не к своему дому, а к их — вернее, к его дому, где теперь жила и она. Я припарковался в паре кварталов, достал из бардачка чистый конверт, вложил туда коробку и написал на лицевой стороне просто: «А. Джонс».
Ничего больше. Ни «от Дина», ни пожеланий. Просто конверт.
Я подошёл к подъезду, где знал код (Рид как-то продиктовал его для экстренного случая). Зашёл в вестибюль, нашёл их ящик и опустил туда конверт. Сердце глупо колотилось, будто я совершал что-то запретное. А может, так и было.