Запрещённый приём

Глава 38. Дин

Глава 38. Дин

Выезд — это отдельная жизнь. Запах чужих раздевалок, всегда либо слишком жарких, либо леденящих. Гул чужих трибун, который бьёт по ушам иначе, чем дома. И бесконечная череда отелей, где все номера сливаются в один: одинаковые шторы, одинаковые мини-бары, одинаковое чувство временности. Мы выиграли три матча из четырёх. Хороший результат. Отличный, даже. В таблице мы рванули вверх. Тренер доволен, менеджмент ликует.

А я чувствую себя выжатым лимоном. Не физически — с этим как раз порядок. Адреналин, злость, радость победы — всё было на месте. Но после свистка, после душа, когда грохот в ушах стихает, наступает тишина. И в этой тишине особенно громко звучит... ничто.

Вчера чуть не поймал травму. Глупо, на ровном месте — поскользнулся на заплесневевшем участке льда у борта в Бостоне, нога подвернулась. Резкая, обжигающая боль в лодыжке. На секунду мир сузился до этого белого, пронзительного ощущения. Потом — холодный ужас. Не от боли. От мысли: «Всё. Сезон, карьера, всё может пойти под откос». И тут же, поверх ужаса, другая, странная мысль: «А кому я буду нужен, если не смогу забивать?»

Сэм и Тим мгновенно подхватили меня, отвели к врачу. Оказалось, растяжение, несерьёзно. Отделался парой уколов и жёстким тейпированием. «Повезло, Дин. На костылях не поскачешь», — пошутил доктор. Я кивнул, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме привычной бравады.

Вечером, в отеле, сидя в номере с завёрнутой в лёд ногой, я листал ленту. Новости о команде, о наших победах. И вдруг — пост от официального аккаунта «Дьяволов». Промо-тизер. Всего десять секунд. В кадре — она. Ана. Не на льду, а в полумраке какого-то помещения, похожего на подсобку арены. Она смотрит прямо в камеру. Не поёт. Просто смотрит. И в её взгляде... чёрт, в её взгляде была такаясобранность, такая внутренняя сила и тихая, уверенная преданность чему-то (кому-то?), что по спине пробежали мурашки. Под постом восторженные комментарии: «Королева!», «Не могу дождаться выступления!», «Лицо нашей победы!».

Я выключил телефон и долго смотрел в потолок. В соседнем номере кто-то громко смеялся — слышно было сквозь стену. Тим, кажется. Он звонил ей. Каждый вечер. Не долго. Но я слышал обрывки из коридора, когда проходил мимо. Низкий, спокойный голос: «...да, всё хорошо. Нога? Не дёргайся, мелочь. Ты как? Ролик видел... хорошо получилось». И тишина, пока он слушал. В этой тишине было столько...присутствия. Даже на расстоянии.

А мне позвонить некому. Только если... Девушке с прошлой вечеринки, которая, наверное, уже забыла, как меня зовут. Агенту, чтобы обсудить рекламный контракт. Родителям — но с ними мы говорим только о деле, о здоровье, о погоде. Никому не могу просто так сказать: «Привет. Я сегодня чуть ногу не сломал. Мне было страшно». Потому что «Ледяному королю» Фросту бояться не положено.

А Тим... Тиму можно. Он не скажет «соберись, тряпка». Он даст практический совет по тейпированию или просто выслушает. Потому что они — команда. Не только на льду. Во всём.

И вот эта его уверенность, это знание, что у него есть тыл, что его ждут не только для того, чтобы сфотографироваться со славой... Это делает его на льду другим. Не лучше меня технически. Но прочнее. У него есть фундамент, в который можно упираться, когда земля уходит из-под ног. А мой фундамент — это таблица очков и контракты. И когда нога подворачивается на скользком льду, понимаешь, насколько это хрупко.

Встаю с кровати (нога ноет, но держит), подхожу к мини-бару. Достаю маленькую бутылку виски. Наливаю. Пью за победы. Пью за то, что не сломался. И тихо, про себя, пью за ту странную, щемящую зависть, которая не отпускает. Зависть не к её нежности, а к егоукоренённости. У него есть дом. В городе. И в сердце. А у меня только номер в отеле и следующая игра. И между ними — эта оглушительная тишина, которую не заглушить даже рёвом пятнадцати тысяч болельщиков.

Четвёртый матч мы проиграли. Не с треском, а обидной, глупой шайбой в третьем периоде, когда все уже думали об овертайме. В раздевалке царила не ярость, а кислая усталость и раздражение. Всё тело гудело после недели сражений, и это поражение стало последней, переполняющей чашу каплей. Всё было не так: лёд, судьи, свои ошибки.

Я молча раздевался, чувствуя, как грязный пот смешивается с разочарованием. Рядом Тим снимал щитки, его лицо было каменной маской. Он не ругался, не швырял снаряжение. Он просто делал свою работу — разбирал амуницию с той же методичностью, с какой её собирал. В его спокойствии была злость, но злость контролируемая, направленная внутрь. Ему было на кого её тратить позже, в работе над ошибками. И было ради кого держать себя в руках сейчас. Чтобы в разговоре по телефону вечером не сорваться, не нагрузить её своим негативом.

Я поймал себя на мысли, что завидую даже этой его злости. Потому что у неё есть адресат — самосовершенствование. И есть фильтр в лице того, кто ждёт его звонка. А моё раздражение разливается бесформенным пятном, ему некуда деться, кроме как в следующую бутылку из мини-бара или в бессмысленный флирт с кем-нибудь в баре отеля.

Когда мы грузились в автобус, чтобы ехать в аэропорт, я сел рядом с ним. Не специально — просто было свободное место.— Нога как? — спросил он, не глядя на меня, уставившись в темноту за окном.— Тянет. Ничего.— Надо завтра на МРТ сходить, для очистки совести.— Угу.Наступила пауза. Автобус тронулся, городские огни поплыли за стеклом.— На той колдобине... ты увернулся бы, если бы не думал о проходке слева, — вдруг сказал Тим тем же ровным, аналитическим тоном.Я обернулся к нему. Он смотрел на меня теперь. Его глаза в полумраке были усталыми, но ясными.— Что?— В третьем периоде, когда они пошли в контратаку. Ты замешкался на полсекунды. Потому что просчитывал сложный вариант. Иногда надо играть проще. И жёстче. Выбрать точку и бить в неё. Без усложнений.

Он не давал мне житейский совет. Он разбирал игровой момент. Как партнёр. Как тот, кто прикрывает мой тыл и видит, где я оставил брешь. И в этом не было ни капли снисхождения или упрёка. Была констатация факта и... забота. Та самая, которой не хватало. Забота о моей игре, о моей результативности, о состоянии нашей общей команды.

— Спасибо, — пробормотал я, отводя взгляд. Сказать это было неожиданно трудно.— Не за что. Мы же команда, — просто ответил он и снова уставился в окно, доставая телефон. Скоро он будет звонить ей. Рассказывать о поражении, которое они разберут по косточкам, как очередную рабочую задачу. И это поражение от этого станет меньше, обретет смысл — станет уроком, а не просто болью.