Запрещённый приём

Глава 34. Дин Лёд под коньками сегодня был не просто покрытием. Он был отполированной поверхностью зеркала, в котором отражалась каждая моя трещина. Я выкладывался так, что лёгкие горели кислотой, а мышцы выли в унисон с рёвом трибун. Тренер кричал что-т…

Глава 34. Дин Лёд под коньками сегодня был не просто покрытием. Он был отполированной поверхностью зеркала, в котором отражалась каждая моя трещина. Я выкладывался так, что лёгкие горели кислотой, а мышцы выли в унисон с рёвом трибун. Тренер кричал что-то об осторожности, но я не слышал. Противник был не в форме «Соколов» напротив. Противник сидел у меня в грудной клетке — смутное, неуютное чувство, которое я пытался забить шайбами. Одна. Вторая. Третья. Каждая — точнее и злее предыдущей. Силовые приёмы я проводил с какой-то личной злобой, будто пытался вышибить из тела эту непонятную тоску. А между сменами, в ту редкую минуту покоя на скамейке, взгляд сам находил его. Тима. Он сидел чуть поодаль, уже сняв шлем. Не с командой, а сам по себе, уткнувшись в экран телефона. И по тому, как разгладились морщины у переносицы, по едва заметному смягчению в уголках губ, я понял — он пишет ей. Ане. Не было слащавых смайлов или томных взглядов в потолок. Была короткая переписка двух людей, чьи жизни сплелись в плотный, надёжный канат. Он отправил сообщение, положил телефон в карман, и его взгляд, поднявшись, стал спокойнее, острее, глубже. Будто он только что зарядился от невидимого источника энергии. От своего тыла. От своего дома. И меня, как сильным ударом в солнечное сплетение, накрыло. Не ревность. Ревность — это про «я хочу то, что есть у него». А я... я даже не знал, как хотеть такого. Я знал, как хотеть шайбу в воротах, новый контракт, тачку покруче. А как хотеть, чтобы кто-то ждал тебя не с воплями обожания у служебного входа, а с тихим «как ты?» и разогретым ужином? Как хотеть вот этого простого, будничного права — писать в перерыве между периодами не о тактике, а о чём-то своём, личном? Зависть. Да, это было именно она. Тихая, серая, унизительная зависть. Не к нему — он заслужил. И не к ней — она явно не игрушка. Зависть к тому, что у них есть. К их союзу. К этой непоказной, но абсолютной уверенности, что за твоей спиной — твой человек. Всегда. У меня было всё, о чём кричат заголовки и гудят трибуны. Но не было вот этого. Не было точки покоя. Была квартира-пентхаус с панорамными окнами и леденящей тишиной. Были отношения с Джулией, которые ничем хорошим не закончились. Было братство в раздевалке, крепкое и настоящее, но остававшееся за пределами арены. Но не было никого, кто интересовался бы моей жизнью за пределами хоккея. Моей жизнью Дина, а не «Ледяного короля». Тим поднялся на следующую смену, и я ловил его игру краем глаза. Он играл сегодня с какой-то железной, выверенной безжалостностью. Не рвал вперёд, а контролировал. Будто знал, что ему есть что беречь. И ему не нужно было никому ничего доказывать. Его титул был не только на льду. Он был защитником и там, и за его пределами. А я? Я был нападающим-одиночкой, метавшимся между чужими зонами в поисках своей. После душа, когда мы, уставшие и довольные, галдели в раздевалке, Тим быстро собрался. Он ловил мой взгляд, кивнул мне — коротко, по-товарищески. — Всё в порядке, Дин? Выглядишь вымотанным. — Просто тренировка, — буркнул я, отворачиваясь к своему шкафчику. — Иди к своей. Не заставляй ждать. Он усмехнулся — не высокомерно, а с тем самым пониманием, которое резало сейчас больнее любого конька. — Не заставлю. Она знает график. И он ушёл. Не на тусовку, не в бар снимать стресс. Домой. К человеку, который «знает график» и, судя по всему, ждёт не результат матча, а его самого. Я остался один в шумной, постепенно пустеющей раздевалке. Звук захлопнувшейся за ним двери отозвался во мне глухим эхом. Пентхаус, лимузин, толпы поклонниц — всё это вдруг обесценилось, стало картонными декорациями. А там, за дверью, в простом автомобиле, ехал человек в свою настоящую, ненаигранную жизнь. К разговору за ужином, к тишине, которая не пугает, а обволакивает. Я, Дин Фрост, забивший сегодня три шайбы на тренировке, почувствовал себя самым бедным человеком на свете. Потому что у меня не было ничего, ради чего стоило бы торопиться домой. И от этого открытия стало так пусто и холодно, будто я остался один на замёрзшем озере под пронизывающим ветром. Без команды. Без тыла. Без своей Аны, которой, кажется, никогда и не будет.