Запрещённый приём

Глава 78. Тим

Глава 78. Тим

День второй игры против «Торнадо» начался с тихого ожидания шторма. Мы знали — они придут не просто проигравшими. Они придут оскорблёнными. После вчерашнего унизительного сухого поражения и, как я позже узнал, после того, как их менеджмент получил от ворот поворот от Аны, их ярость должна была быть слепой и безрассудной. Идеальные условия для холодного, дисциплинированного разгрома.

Перед выходом на лёд в раздевалке висела знакомая, боевая тишина. Но сегодня в ней не было напряжения. Была уверенность. Мы знали наш план. Мы знали их слабость — тщеславие, купленное за большие деньги, которое не выдерживает проверки на прочность. А ещё мы знали, что скоро на нас обрушится наш собственный, особый вид поддержки.

Когда погас свет и на сцене зажглись золотисто-янтарные лучи, я стоял в туннеле и смотрел. И это было... невообразимо.

Это не было шоу. Это была демонстрация. Ана вышла не как воин и не как жрица. Она вышла как королева улья. В её движениях была ленивая, хищная грация. Первые же ноты «Honey» обрушились на арену не звуком, а атмосферой — густой, сладкой, душной. Её голос, томный и полный ядовитой ласки, лился по трибунам.

Она пела, глядя прямо в сектор, где сидели гости из «Торнадо». И в её взгляде, в каждой растянутой, медовой ноте, читалось одно: презрение. Не злость. Не ненависть. А абсолютное, брезгливое презрение к тем, кто думает, что может купить место за её столом.

Игра началась ровно так, как мы и предполагали. «Торнадо» бросились вперёд, как раненые быки, пытаясь задавить грубостью, силовыми приёмами. Но мы... мы просто уворачивались. Играли в пас. Контролировали шайбу. И над этим всем, как дурманящий запах, висел тот самый, сладкий и ядовитый припев

Это сводило их с ума. Видеть, как их ярость разбивается о нашу холодную дисциплину, и при этом слышать эту насмешку... Это было идеальное оружие. Они начали делать глупые ошибки, брать ненужные штрафы. А мы, методично, как бухгалтеры, превращали их ошибки в голы. Сначала Андерс, затем Дин. Каждый наш гол был похож на удар хлыста по их раздутому самомнению.

И всё это время, на скамейке, в перерывах, у меня в голове звучал её голос. Не громко. Тихо. Как фон, как истина, на которой теперь стояла наша игра. Она была с нами. Не где-то там, на сцене. А здесь, на льду, в каждой нашей правильной расстановке, в каждом выборе не ввязаться в драку, а сделать результативный пас.

Когда финальная сирена зафиксировала нашу вторую подряд победу (3:1), и мы катились, чтобы поприветствовать своих болельщиков, я поймал себя на мысли, что ищу её глазами в толпе у борта. И нашёл. Она стояла в проходе, не улыбаясь. Просто смотрела. И в её взгляде было то же самое удовлетворение, что и у нас — от хорошо выполненной, сложной работы.

Позже, уже дома, в полной, выстраданной тишине, мы сидели на кухне. Она пила воду, я — свой протеиновый коктейль. Никаких громких слов. Никаких восторгов.— Они сломались, — наконец сказал я. — Не физически. Ментально. Твоя песня... она им это показала. Они увидели себя такими, какими их видишь ты. И не выдержали этого взгляда.

Она кивнула, глядя на свою кружку.— Они хотели купить инструмент. А получили пощёчину. Сладость — это ведь самое обидное. Её не воспринимают как угрозу, пока не становится слишком поздно.

Я встал, подошёл к ней, обнял сзади, упрятал лицо в её волосы. И в этот момент меня накрыло не волной страсти или гордости, а чем-то гораздо более глубоким и тихим. Бесконечной, невероятной благодарностью.

— Знаешь, о чём я думал сегодня, когда ты пела? — прошептал я.— О том, как бы поскорее забить им гол? — она улыбнулась, положив свою руку на мою.— Нет. Я думал: «Боже, как же мне повезло». Как повезло, что эта сила, этот ум, эта... эта стальная воля, завернутая в такой невероятный талант, — она на нашей стороне. Что ты не просто со мной. Ты — с нами. Со всей этой сумасшедшей, потной, грубой братией. Ты стала нашим голосом. Нашим секретом. Нашим... преимуществом, которое нельзя скопировать и нельзя купить.

Она замолчала, потом повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах, таких обычно уверенных и острых, промелькнула тень чего-то уязвимого, человеческого.— Мне тоже повезло, — тихо сказала она. — Потому что без вас, без этого льда, без этой цели... мой голос был бы просто звуком. Пустым и красивым. А вы... вы дали ему смысл. Вы дали ему зубы.

Я притянул её к себе и просто держал. Держал эту хрупкую и невероятно сильную женщину, которая могла одним взглядом и парой нот развалить моральный дух целой команды, а сейчас была просто уставшей девушкой на моей кухне. Моей девушкой.

В этом и была наша самая большая победа. Не в счёте. Не в серии. А в этом — в абсолютном, не требующем доказательств знании, что мы на своём месте. Что мы — команда. И что самое мощное наше оружие — это не клюшки и не шайбы. Это то, что рождается между нами. На льду и за его пределами. И она была сердцем этого оружия. И я бы ни на что это не променял.

Утро отъезда всегда особенное. Оно начинается не с будильника, а с внутреннего переключения. Домашний уют, запах её кофе, тишина — всё это нужно аккуратно сложить в дальний угол сознания и задвинуть тяжёлой дверью. Впереди — чужой город, чужие стены, враждебный рёв трибун и работа. Чёрная, тяжёлая, мужская работа.

Ана проснулась вместе со мной в предрассветных сумерках. Никаких лишних слов. Она стояла у плиты в моём свитере, доставшемся ей до колен, и жарила яичницу. Простую, сытную, дорожную еду. Мы ели молча, плечом к плечу, глядя в окно, где ночь медленно сдавалась серому рассвету.

— Ты с ними? — наконец спросил я, отодвигая тарелку. Имея в виду не только Джеймса и Мэттью, а всю команду. Её присутствие.— Всегда, — ответила она, не глядя на меня, вытирая стол. — Только сегодня не будет прямого эфира. Брукс говорит, нужно, чтобы вы сосредоточились на тактике, а не на эмоциях. Но песня... песня будет готова. Для возвращения. Для того, чтобы закрыть серию здесь, дома.

Я кивнул. Это было мудро. Сейчас, когда мы вели 2-0, нужно было не заряжать яростью, а сохранять холодную голову. Выиграть один матч на выезде из трёх возможных — вот вся задача. Сухая, арифметическая.

Она проводила меня до двери. Я уже взял сумку, уже обернулся, чтобы уйти, как она положила ладонь мне на грудь, прямо над сердцем.— Помни, — сказала она тихо, глядя прямо в глаза. — Там, на их льду, они будут пытаться вернуть своё. Вернуть уважение, вернуть лицо. Они будут лезть на рожон. Не давай им втянуть себя в их игру. Играй в свою. Скучную. Надёжную. Твою.