Страница 28 из 38
Он послушно опустил руки. Стоял передо мной, дыша тяжело, и ждал. Смотрел на меня так, словно я была единственным источником света и смысла в этой комнате. И в этом взгляде было столько доверия, столько абсолютной готовности отдать мне контроль, что внутри меня что-то сладко и властно развернулось.
Я хотела его. Боже, как я хотела его. Но ещё сильнее я хотела, чтобы он почувствовал. Чтобы ощутил на собственной коже то, что чувствовала я тогда, в Сочи, когда он отталкивал меня своими принципами. Не месть. Нет. Это было нечто иное. Желание переписать ту историю. Показать ему, что значит быть отвергнутым, когда каждая клетка тела кричит о близости. Заставить его пройти через это томление, через эту муку ожидания, чтобы потом… потом наша близость стала не просто актом примирения, а актом полного, осознанного принятия.
- Раздевайся, - тихо сказала я.
Он не спросил зачем. Не уточнил. Просто начал снимать рубашку, не сводя с меня глаз. В каждом его движении была покорность, которая пьянила сильнее любого вина. Когда он остался совсем голым, стоя передо мной во всей своей мужской красоте и уязвимости, я подошла ближе. Провела кончиками пальцев по его груди, животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под моим касанием, как учащается его дыхание. Я видела его полную боевую готовность. Видела по глаза, как хотел схватить меня, притянуть, но сдерживался. Потому что я не позволила.
Затем я взяла шёлковую ленту для волос, которая лежал на столике, и мягко, но настойчиво толкнула его на кровать. Он лёг без сопротивления, глядя на меня снизу вверх с выражением абсолютной преданности и желания. Я привязала его запястья к изголовью, проверяя узлы, достаточно крепко, чтобы он не мог освободиться, но не настолько, чтобы причинить боль. Он был полностью в моей власти. Обнажённый, связанный, мой.
Я села рядом, проводя ладонью по его телу, но избегая тех мест, которых он жаждал больше всего. Мои пальцы скользили по ключицам, по рёбрам, по внутренней стороне бёдер, дразня, обещая и отнимая. Легко касаясь, я наконец изучала его замыстловатые татуировки. Он стонал тихо, запрокидывая голову, и каждый звук был музыкой для моих ушей. В его глазах читалась мука и восхищение. Он понимал. Понимал, что это не игра ради игры. Что это мой способ сказать ему: «Ты сделал мне больно. Теперь ты почувствуешь, каково это — хотеть и не иметь возможности получить. А потом… потом я дам тебе всё».
Я наклонилась, коснулась губами его шеи, уха, плеча, оставляя лёгкие, невесомые поцелуи, которые жгли сильнее огня. Шептала ему слова, которые он когда-то говорил мне, переворачивая их смысл, превращая его собственную осторожность в инструмент моего воздействия. Он вздрагивал от каждого звука, от каждого прикосновения, и в этом дрожании было полное, абсолютное доверие. Он отдавал мне свою боль, своё нетерпение, своё желание, зная, что я приму их и превращу во что-то новое. Во что-то наше. Его руки в напряжении натянули ленту, когда мои губы оказались в опасной близости к его мужскому естеству. Миша был на грани. Я осмелилась и лизнула нежную головку, почувствовала его вкус на своём языке и завелась ещё больше. Обхватила губами мягкую, но твердую плоть, и увлеклась изучением этой территории. Мужчина подо мной выгибался и постанывал. Я отстранилась, чтобы раздеться. Предстала перед ним во всей красе. Рельефы его мышц были напряжены в сдержанности. Голубые глаза жадно пожирали каждый сантиметр моего тела.
- Если ты хочешь, чтобы лента осталась цела, то советую развязать меня, - прорычал он, точно зверь.
Я довольно улыбнулась ему и решила приласкать себя у него на глазах. Моя рука скользнула по груди, вниз, через живот к нежным складочкам. Миша зарычал и кажется я услышала треск ткани.
Наконец я решила, что он достаточно прочувствовал, что урок усвоен не как наказание, а как искупление, я освободила одну его руку. Он не попытался освободить вторую. Просто сжал руки в кулаки. Смотрел на меня, ожидая разрешения. Ещё держался из последних сил.
- Теперь можно, - выдохнула я, и это было не позволение, а дар.
Он резко схватил меня и притянул к себе. Его голодный поцелуй вскружил мне голову окончательно. Лихорадочно я освободила и вторую его руку. Ощутив полную свободу, Миша уложил меня на спину. И я познала силу его страсти. Когда он не сдерживал себя. Жадные поцелуи и прикосновения обжигали кожу. Со стоном он втянул мой сосок, слегка прикусив. Меня накрыла буря возбуждения. А когда он рывком притянул меня за ьетра к своему рту, и впился порочным поцелуем прямо в самое нежное место - у меня перехватило дыхание. Я не сразу вспомнила как дышать. Хватая воздух ртом я стонала, сдерживая всхлип. Резко поменяв позу, Миша вошел в меня, одновременно впиваясь в губы. Мы растворились друг в друге.
То, что последовало, не было просто сексом. Это было слиянием двух людей, которые прошли через огонь сомнений, через лёд отчуждения, через эту ночь томления, чтобы встретиться в точке, где больше не было ни прошлого, ни будущего. Только настоящее. Только мы. Только эта невероятная, исцеляющая, всепоглощающая близость, в которой каждая боль прошлого превратилась в силу нашего «сейчас».
И когда всё закончилось, и мы лежали рядом, переплетённые телами и дыханием, он притянул меня к себе свободной рукой, прижал к груди и прошептал в макушку:
- Я больше не отпущу тебя.
Я закрыла глаза, слушая биение его сердца, и знала: больше между нами не будет тяжёлых слов, невысказанных чувств, непроявленной нежности. Мы прошли через это. И стали сильнее.
Последний день в Венеции был наполнен тихой, прощальной нежностью. Мы больше не играли в дистанцию, не проверяли друг друга. Просто были вместе, как два человека, которые наконец-то нашли свою точку равновесия.
Утром мы гуляли по набережной Скьявони, держась за руки, и это простое касание теперь было естественным, как дыхание. Миша рассказывал о своих планах, о работе, о том, как хочет показать мне свой город уже не как гость, а как человек, который ждёт меня дома. В его словах не было давления, только спокойная уверенность в том, что «дом» теперь включает в себя и меня. Он предлагал жить вместе. Я слушала и чувствовала, как внутри растёт тёплое, устойчивое ощущение правильности происходящего.