Страница 25 из 32
– Я вылетаю завтра, – говорит он. – Или послезавтра. Разберусь с делами и приеду. Мы поговорим нормально.
Нормально. У нас все должно быть нормально.
Нормальные разговоры, нормальная семья, нормальная жена, которая немного пообижалась, но потом вернулась к своим кастрюлям, полотенцам и умению не замечать очевидное.
– Не надо приезжать, – говорю я категорично.
– Надо, – давит в ответ.
– Мне – не надо.
– Ты сейчас не в состоянии принимать решения.
Вот тут злость побеждает страх с большим отрывом.
– А, вот как. Значит, когда я стирала твои рубашки, рожала детей, работала, платила за кружки, выбирала обои, ухаживала за твоей мамой после операции и помнила, какие таблетки у кого заканчиваются, я была в состоянии. А теперь, когда решила побыть одна, внезапно утратила дееспособность?
Он молчит.
– Вера…
– Не приезжай без моего согласия.
– Я приеду, – повторяет он. Тише, но упрямо. – Потому что люблю тебя.
Я почти произношу: «Поздновато ты это вспомнил».
Но не говорю вслух. Потому что иногда молчание звучит точнее.
Отключаю звонок.
Некоторое время стою во дворе с телефоном в руке. Солнце жарит макушку, пчелы работают, где-то за стеной смеются люди.
Мир не разваливается. Неприлично даже.
Марк подходит не сразу. Сначала относит ящик, что-то говорит парню на кухне, вытирает руки о полотенце.
Потом появляется рядом и ставит на маленький столик передо мной тарелку с черешней.
– Это что? – спрашиваю я удивленно.
– Черешня.
– Я вижу. Вопрос был философский.
– Тогда не знаю. Я по философии двоечник.
Он ставит рядом чашку крепкого кофе. Черного, без сахара. Именно такого, какой сейчас нужен женщине, которой муж только что сообщил о своем прибытии как о погодном явлении.
– У вас тут сервис странный, – говорю я. – Включает наблюдение за личной жизнью гостей?
– Нет. Только черешню.
– И кофе?
– Кофе – за вредность.
Я смотрю на него. Он не спрашивает: «Что случилось?» Не говорит: «Все мужики козлы», хотя это было бы просто и даже немного приятно.
Не произносит дежурное: «Я же лучше».
И уж точно не пытается положить руку мне на плечо, за что ему отдельная благодарность от всех моих нервных окончаний.
Он просто стоит рядом. Немного неловко, немного угрюмо. Как человек, который не умеет утешать, но умеет не делать хуже. Редкий талант.
– Он приедет, – говорю я сама.
Марк кивает, будто я сказала, что вечером будет ветер.
– Понятно.
– И все? Никакого мудрого совета?
– У меня лимит мудрости до обеда. Потом только кофе.
Я беру черешню. Она холодная, сладкая, с темным соком. Очень простая вещь. И от этого почти спасительная.
– Я не знаю, что чувствую, – говорю я. – То ли боюсь, то ли злюсь.
– Можно и бояться, и злиться одновременно.
– Разрешаете?
– Я сегодня щедрый.
Я улыбаюсь. По-настоящему.
Марк смотрит в сторону моря.
– Если понадобится, чтобы его не пустили в отель, скажете.
Я поднимаю на него глаза.
– Вы же не вмешиваетесь.
– Не вмешиваюсь. Но правила проживания соблюдать помогаю.
– А если он скажет, что он мой муж?
Марк пожимает плечами.
– Статус мужа – не универсальный ключ к любой двери.
Я молчу. Эта фраза почему-то оседает во мне глубоко и спокойно.
Не универсальный ключ. Не пропуск. Не право входить в любую дверь, даже если раньше она всегда была открыта.
– Спасибо, – говорю я.
– За черешню?
– За то, что не спрашиваете лишнего.
– Лишнее люди обычно сами рассказывают, когда готовы.
Он разворачивается, чтобы уйти, но я вдруг говорю:
– Марк.
– Да?
– Кофе хороший.
– Я знаю.
Он уходит к своим ящикам, дверям, поставщикам и прочим реальным вещам. А я остаюсь за столиком во дворе с черешней, кофе и новостью, которая ходит внутри меня тяжелыми шагами.
Игорь приедет.
Я смотрю на море за аркой ворот. Оно блестит, как будто ничего особенного не происходит.
Как будто люди каждый день заново решают, кто имеет право входить в их жизнь, а кто должен сначала постучать.
Я беру телефон и открываю чат с дочерью.
Пишу: «Я вечером позвоню. Все нормально».
Смотрю на эту фразу и стираю «все нормально».
Пишу иначе: «Я вечером позвоню. Я справляюсь».
Так честнее.
Потом убираю телефон, беру еще одну черешню и думаю, что, возможно, впервые за много лет не хочу заранее сглаживать угол, о который кто-то другой собирается удариться.