Страница 22 из 32
Глава 12
Глава 12
Однажды вечером я застаю его на пляже. Солнце уже низко, вода темнеет, люди расходятся по кафе и душам.
Марк стоит босиком у кромки воды с фотоаппаратом. Снимает море.
Не быстро, не туристически. Он долго ждет, потом делает один кадр. Снова ждет.
Ветер треплет его рубашку, волна подбирается к ногам и откатывается, будто передумала.
Я останавливаюсь в нескольких метрах.
– Вы его уговариваете? – спрашиваю я.
Он не оборачивается.
– Кого?
– Море. У вас вид такой, будто вы пытаетесь добиться от него признательных показаний.
– Оно молчит лучше людей.
– И делает вид, что ничего не знает, – добавляю я.
Мужчина опускает фотоаппарат и наконец смотрит на меня.
– Снимаете?
Я поднимаю свой.
– Город. Двери. Ступени. Чаек-прокуроров.
– Чайки не прокуроры. Чайки – рейдеры.
– У одной сегодня был взгляд налогового инспектора.
– Значит, старшая.
Мы идем вдоль берега. Не вместе как пара. Просто в одном направлении, что уже почему-то кажется событием.
– Я видела ваши фотографии на выставке в холле, – говорю я.
– И?
– Горизонт почти не завален.
– Почти?
– Я же не могу хвалить сразу. Вы привыкнете.
– Опасность велика.
На самом деле его фотографии мне нравятся. В них нет попытки продать море. Оно у него не глянцевое, не открытка, не «райский отдых семь дней шесть ночей».
Оно тяжелое, живое, иногда сердитое. На одном снимке пустой пирс после дождя. На другом – мокрый песок с отпечатками ног, которые ведут в разные стороны.
Есть фотография старого окна с белыми ставнями, где в стекле отражается кусок неба.
Я не говорю ему всего этого. Почему-то кажется слишком личным.
– Отель давно ваш? – спрашиваю я.
Марк идет молча несколько шагов.
– Несколько лет.
– Наследство?
– Можно сказать.
Он бросает камешек в воду. Камешек тонет без всякого драматизма.
– Дом был почти развалиной, когда я его взял. Крыша текла, лестница пела похоронные марши, на кухне жили муравьи с правом собственности.
– А теперь лестница поет оперу.
– Прогресс.
– Зачем вам это было нужно?
Он усмехается, но не весело.
– Надо было что-то чинить.
Я не уточняю. Внутри, конечно, сразу поднимает голову любопытная женщина с блокнотом: что чинить, после чего, кто виноват, где лежат скелеты и есть ли у них имена.
Но я усаживаю ее обратно. Мне самой неприятно, когда ко мне лезут с расспросами.
Марк сам говорит через минуту:
– После развода у людей появляются странные хобби. Кто-то покупает мотоцикл. Кто-то заводит собаку. Я купил здание с грибком в ванной и долгами за электричество.
– Романтично.
– Очень. Первую ночь я спал на раскладушке под тазиком, потому что крыша капала строго мне в лоб. Зато не было времени думать.
– Помогло?
Он смотрит на воду.
– Частично. Некоторые здания проще починить, чем людей. Но с людьми интереснее.
Фраза остается между нами. Простая, без нажима, но почему-то попадает точно туда, где у меня все еще синяк.
– Я пока не чинюсь, – говорю я. – Я, скорее, лежу в коробке с деталями и делаю вид, что так и задумано.
– Нормальный этап. Главное, не потерять винтики.
– Один, кажется, уже купил шляпу.
Он смотрит на мою «Королеву отпуска». Я снова надела ее вечером, потому что решила не сдаваться.
– Этот винтик пусть будет. Он держит конструкцию.
Мы возвращаемся к отелю почти в темноте. На террасе горят желтые лампочки, виноградные листья шевелятся, из кухни пахнет рыбой и чесноком. Лика сидит за стойкой и красит ногти ярко-зеленым лаком.
– О, наши фотографы вернулись, – говорит она. – Снимали закат?
– Нет, – отвечаю я. – Проверяли, умеет ли море хранить тайны.
– И как?
– Делает вид, что умеет.
На третий или четвертый день – я уже сбилась со счета, и это приятно – я просыпаюсь без ощущения провала под ребрами.
Не счастливая, нет. Просто живая.
Иду завтракать, ем сырники уже без сопротивления, пью кофе, потом беру фотоаппарат и решаю снять сам отель.
«Соль и ветер» утром особенно красив. Не прилизанно, а честно.
Белые ставни, чуть неровные стены, терраса, на которой листья винограда отбрасывают кружевные тени.
Лестница блестит от свежей полировки, но все равно скрипит, как старая актриса, требующая внимания.
Я снимаю пустые столики. Кошку, которая сидит у кухни и делает вид, что случайно оказалась рядом с рыбой.
Лику за стойкой, но она сразу позирует так, будто всю жизнь ждала возможности попасть на обложку журнала.
– Только снимай с левой стороны, – командует она. – Правая у меня сегодня не в настроении.
– У тебя стороны лица тоже работают посменно?
– Конечно. У нас тут все по графику.
Тамара Петровна разрешает снять руки, когда лепит пирожки.
– Лицо не надо, – говорит она.
Я снимаю ее руки в муке. Сильные, быстрые, уверенные.
Руки человека, который знает: если мир разваливается, надо хотя бы накормить тех, кто стоит рядом.
Потом я поднимаюсь по лестнице. На площадке второго этажа свет падает из окна узкой полосой. В этой полосе пылинки кружатся, как крошечные ленивые планеты.
Марк стоит на лестнице выше, ко мне спиной.
Он держит в одной руке отвертку, другой подкручивает крепление бра. Белая рубашка натянулась на плечах, рука поднята, волосы чуть растрепаны.
Лестница, ставни, свет, его спина – все складывается само.
Не в портрет даже, а в ощущение. Человек, который что-то чинит.
Не позирует. Не знает, что его видят.
Я поднимаю фотоаппарат.
Щелчок.
Звук получается громче, чем обычно. Или мне так кажется.
Марк замирает. Потом медленно поворачивает голову.
– Удалите, – говорит он.
Не грубо. Но сразу. Без шутки.
Я опускаю камеру.
– Он хороший.
– Удалите.
Внутри у меня дергается что-то упрямое. Старое, профессиональное, женское, человеческое.
Там красивый кадр. Правда красивый.
Свет, линия плеча, рука, лестница. Я почти физически чувствую его на карте памяти.
– Я не собиралась никому показывать, – говорю я, продолжая спорить.
– Вера…
Он впервые произносит мое имя так серьезно, что все оправдания во мне оседают.
Я смотрю на мужчину. На его лицо без привычной насмешки. На напряженную челюсть. На пальцы, сжимающие отвертку.
И вдруг понимаю: дело не в фотографии. И даже не во мне.