Страница 15 из 32
Глава 8
Глава 8
Аэропорт встречает меня так, как умеют встречать только аэропорты в разгар сезона: очередями, запахом кофе, нервными детьми и людьми, которые почему-то уверены, что если встать вплотную к ленте досмотра, чемодан приедет быстрее.
Я стою посреди всего этого с чемоданом в одной руке, сумкой с ноутбуком в другой, и чувством, что у меня изнутри вытащили одну важную деталь, а инструкцию по сборке обратно не оставили.
Несколько дней я провела в гостинице.
Можно было бы поехать к любой из подруг, но я не увидела смысла.
Плакаться кому-то в жилетку?
Это не по мне.
По мне – действовать.
На табло мой рейс горит спокойным синим. Регистрация открыта. Мир продолжает функционировать.
Я прохожу регистрацию быстро. Даже слишком.
Женщина за стойкой спрашивает:
– Второй пассажир не летит?
– Не летит.
Она кивает так профессионально, будто люди каждый день приходят в аэропорт с лишними билетами.
– Место остается пустым?
– Пока да.
Она печатает что-то, возвращает мне документы и посадочный.
– Приятного полета.
Я забираю паспорт и думаю, что «приятного» сегодня выглядит как издевательство, но женщина ни в чем не виновата.
Она просто нажимает кнопки и выдает фразы. У всех своя работа.
После досмотра я покупаю кофе, который стоит как маленькая бытовая техника, и нахожу зал ожидания у нужного выхода.
Свободных мест почти нет. Люди сидят на чемоданах, на подлокотниках, на собственном терпении.
Я замечаю кресло у окна. Почти чудо.
Подхожу, ставлю кофе на маленький столик рядом, сажусь и позволяю себе выдохнуть.
Ровно на три секунды.
– Вообще-то это мое место.
Голос звучит сверху. Сухой, ровный, без извинений. Я поднимаю глаза.
Передо мной стоит мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше. Высокий, в темной рубашке, с небольшим рюкзаком через плечо и выражением лица человека, который не только знает расписание рейсов, но и лично осуждает их за неточность.
– Простите? – говорю я.
– Мое место, – повторяет он и кивает на кресло.
Я оглядываюсь. Никаких табличек, гербов, фамильных вензелей.
– Оно подписано?
– Нет.
– Тогда откуда такая уверенность?
Он показывает на маленький черный ежедневник, лежащий на соседнем сиденье, и стакан воды на столике.
Я смотрю на ежедневник. Потом на свой кофе. Потом на мужчину.
– Потрясающе. Вы заняли место канцелярией?
– Я отошел на минуту.
– А я села на минуту.
– Минута закончилась.
Я даже улыбаюсь.
– У вас всегда такой стиль общения? Или я удачно попала на премьеру?
– Обычно люди замечают, что место занято.
Он спокойно смотрит на меня. Слишком спокойно.
Меня это мгновенно раздражает.
Я сейчас внутри – как бомба замедленного действия, а он стоит и не шевелится, будто в жизни все можно решить интонацией.
– Можете сидеть, – говорит он, наконец.
– Как благородно.
– Но кофе стоит на моем столике.
– Столик тоже ваш?
– Нет. Но вода моя.
– Тогда у нас уже совместное хозяйство. Быстро развиваемся.
Он чуть приподнимает бровь. Не улыбается.
Вот это особенно неприятно: человек явно понимает шутку, но не считает нужным поддержать. Таких надо штрафовать.
Я беру кофе, встаю.
– Забирайте свой трон.
– Я сказал, можете сидеть.
– А я сказала, забирайте.
Я отхожу на шаг, но свободных мест вокруг нет. Вообще.
Даже пол занят чьими-то ногами, сумками и детской машинкой.
Мужчина замечает это, конечно. Он из тех людей, которые все замечают.
Наверняка видит и мое лицо, и то, как я слишком крепко держу стакан, и то, что если кто-нибудь сейчас скажет мне «улыбнитесь», я могу войти в местные новости.
– Садитесь, – говорит он. – Я постою.
– Не надо изображать галантного попутчика. Мы еще даже не взлетели.
– Я не изображаю. Мне правда удобнее постоять.
– Конечно. Мужчины всегда любят делать вид, что им удобно, когда им выгодно выглядеть прилично.
Он смотрит на меня чуть внимательнее.
– Плохое утро?
– Великолепное. Просто захотелось начать отпуск с конфликта из-за мебели.
– Тогда удачно начали.
Я фыркаю и все-таки сажусь. Он остается стоять рядом, берет свой ежедневник и воду.
Я делаю глоток кофе и обжигаю язык. Прекрасно. Теперь болит еще и он. Полный комплект.
Некоторое время мы молчим. Я смотрю в окно на самолеты, которые лениво ползут по полосе, как огромные белые насекомые.
Мужчина стоит рядом и листает что-то в телефоне.
Он не суетится, не вздыхает показательно, не пытается заговорить.
И это бесит почти сильнее, чем если бы пытался.
Потому что я готова защищаться, а он не нападает. Невежливо с его стороны.
По громкой связи объявляют посадку на рейс в какой-то город, не мой. Толпа поднимается, образуется новая толпа, почти такая же, только вертикальная.
Мужчина смотрит на табло, потом на телефон.
– Отменили, – говорит он разочарованно.
Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне.
– Что?
– Мой рейс. Отменили.
– Поздравляю.
Он переводит взгляд на меня.
– Странная реакция.
– У моей эмпатии тоже отпуск.
– Заметно.
Я делаю еще глоток. Уже осторожнее.
– И куда вы должны были лететь?
Он называет тот же приморский город, куда лечу я.
Только рейс у него был на час раньше моего.
Я медленно поворачиваюсь.
– А мой рейс? – произношу взволнованно.
– Ваш, судя по табло, пока жив.
Он убирает телефон в карман.
– У вас рейс туда же? – спрашивает очевидное.
– Допустим.
– Это не государственная тайна. Вон выход, там написано.
– Тогда зачем спрашиваете?
– Проверяю, насколько вы готовы к обычному разговору.
– И как результат?
– Нестабильный.
Я смотрю на него с искренним раздражением.
– Слушайте, господин… как вас там…
– Марк.
– Конечно.
– Что «конечно»?
– Ничего. Просто вам подходит.
– А вы?
– Вера.
– Тоже подходит.
– Не уверена, что вы достаточно знаете обо мне, чтобы оценивать.
– Вы сидите на чужом месте, спорите с человеком, у которого отменили рейс, и пьете кофе так, будто он виноват. Имя подходит.
Я хочу возмутиться, но в этом описании есть неприятная точность. А все точное сегодня меня раздражает.