Страница 66 из 248
Работа моя нелегка, и мне приходится выдерживать зачастую много ударов. Я считаю, что ты стоишь к моей работе и к интересам моим в работе недостаточно близко. Но это поправимо, если мы будем вместе, при условии, что ты будешь понимать разницу между работой моей и просто чиновника-инженера или инженера-практика, эксплуатационника и т. д. Я это говорю не из гордости и зазнайства, а для пользы дела. А название этому делу — жизнь! Жизнь моя, и я хотел бы, чтобы отчасти и твоя. Твою работу и твой труд я очень уважаю. Я не хочу и никогда (в последнее время особенно) не думал, что ради меня ты должна бросить свою работу и жить моей работой. Нет. Но ты должна понимать порою незримые пути и связи, по которым течет моя настоящая внутренняя жизнь.
Я тебя глубоко, серьезно люблю и очень хочу быть с тобой, мой друг. Но я хочу, чтобы мелочи не заслоняли главного и основного.
Я не хочу больше, чтобы у тебя были сомнения, боязнь и даже устремление „привыкнуть к одиночеству и крушению своих мечтаний и иллюзий!“ Если бы ты знала, как сильно твое это письмо выбило меня из колеи моей жизни, и так весьма обильно усыпанной всякими препятствиями. Я не хочу больше слышать упреки в том, что я игнорирую твои вопросы и не разделяю твоих огорчений и трудностей. Я хочу, чтобы ты была спокойной и сильной. Вместе мы — сила, но не будем подводить друг друга. Будь же спокойна, хорошая моя. Остались дни до нашей встречи. Гони прочь сомнения, грусть и не уступай трудностям. Гони прочь людишек, болтающих о нас с тобою глупости, вроде той, что ты мне однажды написала (НИИ-1). Крепко и горячо тебя обнимаю, мой друг. Пиши мне чаще и больше о себе.
Напиши, как с твоим отпуском. Как твои материальные дела. Надеюсь на днях снова кое-что тебе выслать. Получила ли ты деньги к Новому Году, мои письма, пальто для Маканчика? Всем мой привет. Сергей.
[19]
[Максимилиан Николаевич Винцентини. — Н. К.]
Мне можешь звонить по телефону: Промрайон, 14–63, но предварительно уведоми меня телеграммой по моему домашнему адресу о числе и часе вызова. Лучше всего 7 ч. утра или 6.30 ч. утра в любой день.
Сейчас заканчиваю. Пишу это послание на рассвете, но надо идти — меня вызывают. Целую тебя. Твой Сергей.
P. S. Карточки (обе) довольно страшные, но „пока“ нет иных. Пришли мне свою — хорошую и большую».
На одной из фотографий отец написал: «Без сожаления об ушедшем 1944 годе. С. П.». Позднее мы получили еще две фотографии, на которых он снят у самолета «Пе-2РД». На одной из них — надпись: «Сергей — Ксане. 7/III-1945 г.».
В начале 1945 г. отец вчерне закончил статью «Опыт применения жидкостного ракетного двигателя для полета человека (РП-1)». В ней представлены краткое техническое описание опытного ракетоплана «РП-318–1», включая конструкцию летательного аппарата и двигательной установки, а также результаты испытаний ракетного двигателя. Несмотря на большую загруженность текущей работой, его по-прежнему не оставляла мысль о полете человека в заатмосферные дали.
Письмо Наташи Королевой отцу в Казань. Москва, 13 января 1945 г.
26 апреля 1945 г. заместитель наркома авиационной промышленности П. В. Дементьев подписал приказ о назначении В. П. Глушко заведующим кафедрой «Реактивные двигатели» Казанского авиационного института, а преподавателями по совместительству — инженеров С. П. Королева и Д. Д. Севрука.
Вернуться в Москву пока не удавалось, и известие о победе над Германией застало отца там же, в Казани. Я же очень хорошо помню День Победы — 9 мая 1945 г., когда, наверное, все, кто мог передвигаться, вышли на улицы Москвы и направились к Красной площади. В огромной массе людей оказались и я с мамой и двумя дедушками. Незнакомые люди со слезами на глазах обнимали и целовали друг друга, подбрасывали в воздух военных. Мама специально взяла меня с собой — хотела, чтобы я навсегда запомнила этот день всенародного ликования.
Тем временем отец продолжал летные испытания реактивной установки на самолете Пе-2. 12 мая 1945 г., во время очередного полета, в котором он участвовал как ведущий инженер, при включении на высоте 7000 метров реактивного двигателя произошел взрыв, разрушивший двигатель и повредивший хвостовое оперение самолета. Летчик А. Г. Васильченко приказал отцу прыгать с парашютом, но тот отказался — хотел установить причину аварии. Пилоту удалось благополучно посадить самолет, однако у отца было обожжено лицо, опалены веки и брови и, самое главное, пострадали глаза, была даже опасность потери зрения. Его сосед по казанской квартире Н. С. Шнякин вспоминал, как, выбравшись из самолета, отец сказал ему, что почти ничего не видит. Они вместе поехали в глазную клинику, где врачи установили ожог слизистой оболочки глаз, сделали соответствующую обработку и на пять дней наложили повязку. При повторном осмотре оказалось, что, к счастью, зрение не потеряно. Через некоторое время отец возобновил участие в полетах.
Письмо C. П. Королева жене в Москву. Казань, 19 января 1945 г.
Приказом заместителя наркома авиационной промышленности А. С. Яковлева от 29 июня 1945 г. «за проявленную дисциплину и находчивость в сложных условиях при летных испытаниях экспериментальных установок на самолетах Ла-7, Як-3, Пе-2 и Су-6» объявлялась благодарность группе летчиков и инженеру-испытателю С. П. Королеву с премированием каждого двухмесячным окладом.
Об этом периоде вспоминал в январе 1957 г. В. П. Глушко в докладе на торжественном заседании Ученого совета НИИ-88, посвященном 50‐летию моего отца: «В 1942–1943 годах Сергеем Павловичем была успешно разработана реактивная установка для самолета Пе-2… Сергей Павлович не только являлся конструктором самолетной части реактивной установки и всего комплекса наземного заправочного и стартового оборудования, но принимал прямое участие в качестве инженера-экспериментатора в летной отработке установки.
Особо я хотел бы отметить личное мужество Сергея Павловича, в котором я имел возможность неоднократно убеждаться во время летной отработки двигателей РД-1 и РД-1Х3. Не всегда гладко шли доводочные испытания этих двигателей на самолетах, особенно при запусках двигателей на больших скоростях и высотах полета. Несколько раз двигатель при запуске взрывался, и хвостовое оперение самолета было настолько повреждено, что приходилось только удивляться искусству летчика, сумевшего посадить самолет на аэродром. Поведение Сергея Павловича, принимавшего участие в полетах, после каждой такой аварии вызывало чувство глубокого уважения к нему, так как мы видели со стороны Сергея Павловича лишь желание подбодрить нас, двигателистов».