Страница 59 из 248
Отец трудился главным образом в КБ, а когда началось изготовление агрегатов и узлов реактивной установки, стал посещать цеха и участок сборки. В конце 1943 г. В. П. Глушко, Д. Д. Севрука и отца прикрепили к так называемой командирской столовой, где обедали начальники цехов и отделов. Хотя питание и здесь оставалось скудным, зато выдавали ежедневно по 800 граммов хлеба. Севрук вспоминал, что для него это было слишком много и хлеб накапливался. Он отдавал его вольнонаемным, те продавали хлеб на базаре и на вырученные деньги покупали зеленый кофе. Этот кофе в зернах Севрук носил на кухню, где его жарили. А вечерами узким кругом — чаще всего он, В. П. Глушко, Б. С. Стечкин, Н. Л. Уманский и мой отец — собирались в небольшой комнате, которую в 1943 г. выделили Севруку. Днем в ней работало шесть человек, а по вечерам она превращалась в маленький кофейный ресторанчик, который отец назвал «Рио-де-Жанейро», или просто «Рио». Так и говорили друг другу: «Пойдем в „Рио“». Вначале тюремное начальство протестовало, но потом удалось договориться, и в этой комнате можно было спокойно пить кофе до отбоя, то есть до 23 часов. Работали по 12 часов, так что свободного времени оставалось мало. По воспоминаниям Севрука, для снятия усталости отец, он и Глушко иногда занимались борьбой. Задача состояла в том, чтобы затолкать «противника» под кровать. Отец физически превосходил своих товарищей, но и ему приходилось бывать под кроватью, когда Севрук и Глушко объединялись. После таких поединков каждый занимался своим делом — обычно читал. Книги брали в библиотеке или доставали через вольнонаемных. Тем хоть и не разрешалось приносить книги, брать хлеб и покупать кофе, но они это делали, видя самоотверженный труд заключенных специалистов и не веря выдумкам о «врагах народа». Это подтверждает записка отца эвакуированной из Москвы студентке МАИ, а тогда чертежнице ОКБ Н. А. Розенфельд от 13 марта 1944 г., в которой он пишет: «Сегодня утром я еще раз перелистал „Алые паруса“ — какая же это чудесная вещь».
1 сентября 1943 г. я пошла в школу — сразу во второй класс. Годом раньше бабушка Соня ходила со мной к директору школы, но та отсоветовала отдавать меня в первый класс, так как я уже умела читать, писать и считать, а в первом классе тогда учились писать палочки. Обучение велось раздельно, женская школа находилась в центре Йошкар-Олы, довольно далеко от наших бараков, да и идти приходилось через болото. Поэтому вначале я занималась с бабушкой дома. Теперь же, осенью 1943 г., Софья Федоровна собирала по утрам целый выводок девочек, мы тщательно привязывали веревками нашу обувь, гуськом вслед за бабушкой пересекали по тропке болото и шли на занятия.
Так продолжалось два месяца. После ноябрьских праздников дедушка, бабушка, Лиза и я вернулись в Москву. Сразу возник вопрос: где жить? В нашей квартире на Конюшковской осталась одна маленькая комната и обитали уже трое подселенных соседей. Квартиру маминых родителей во Всехсвятском с начала войны заняли под госпиталь, вещи сдали на склад, где они пропали. Вначале мы поселились в гостинице «Балчуг», но через несколько дней вопрос решился по-другому. Бабушка Мария Николаевна предложила нам переехать на Октябрьскую, и мы с радостью согласились. Для Лизы поставили раскладушку на кухне, а мы втроем заняли ту самую комнату, где когда-то находилось домашнее КБ отца, потом жили мои родители, а первый год своей жизни и я. Предстояло определиться с моей учебой. В Москве тогда работало немного школ, и все они оказались переполнены. С помощью давней приятельницы семьи Е. И. Гарбузовой удалось поступить в школу, где она преподавала, но находившуюся в часе ходьбы от дома. С начала следующего учебного года меня перевели в другую школу — рядом с домом. В то время я по-прежнему не знала, что отец арестован, осужден и находится в спецтюрьме. Шла война, и у многих девочек из моего класса отцы были на фронте, так что лишних вопросов не возникало. Отец писал мне в Йошкар-Олу, а потом в Москву. Я с нетерпением ждала его писем и немедленно отвечала на них. Все годы его отсутствия мама, бабушки и дедушки постоянно рассказывали мне о нем, показывали его фотографии, дарили как бы от него подарки, в основном книги. Так, в день моего рождения 10 апреля 1943 г. в Йошкар-Оле дедушка Максимилиан Николаевич подписал мне книгу В. Катаева «Белеет парус одинокий»: «Наташеньке-шалунишке от папки Сережи».
Титульный лист книги Валентина Катаева «Белеет парус одинокий» с надписью М. Н. Винцентини внучке Наташе от имени отца. Йошкар-Ола, 10 апреля 1943 г.
Мне говорили, что скоро окончится война и папа прилетит на своем самолете. Я верила и ждала его. Но как же долго пришлось еще ждать…
Тем временем отец продолжал работать в Казани. Он не ограничился разработкой реактивной установки для самолета Пе-2, а увидел возможность усовершенствования всех типов отечественных самолетов путем применения на них реактивных установок на базе двигателя РД-1. Его соображения изложены в «Проекте тематического плана работ по реактивным установкам с двигателем РД-1 на 1944 г.», подписанном им 27 февраля 1944 г. Вместе с тем, понимая, что разработка вспомогательных реактивных установок для самолетов является лишь временной мерой, продиктованной потребностями войны, он считал не менее важной задачей его группы проектирование высотного реактивного истребителя.
Летные испытания самолета Пе-2 с реактивным двигателем в 1944–1945 гг. продолжались. Их проводили летчики А. Г. Васильченко и А. С. Пальчиков при участии в полетах в качестве инженера-испытателя вначале Д. Д. Севрука, а впоследствии и моего отца. Начальник экспедиции завода № 22 Н. А. Солдаткин вспоминал, что увидел как-то на заводском аэродроме двух мужчин, чем-то занятых у самолета, и молодого парня в форме, курившего неподалеку от них. На вопрос: «Кто такие?» — парень нехотя ответил, что это зэки, которых он охраняет. В этот момент мужчины сели в самолет, запустили двигатели и поднялись в воздух. «Улетят ведь», — сказал Солдаткин. «Не улетят, — флегматично ответил парень, — у них горючего мало».