Страница 202 из 248
Несмотря на огромный груз ответственности, который отец нес на своих плечах, в душе он оставался романтиком, что видно из его писем жене от 15.03.53 и 6.10.55: «Машина очень красива на старте. Но вот и последние минуты. Сейчас, когда все уже прошло, я и то волнуюсь, когда пишу эти строки, а на старте волнение достигло своего предела… Как легко и красиво она прорвалась, как легко и радостно у меня на душе. Значит не пропал огромный труд и смелый замысел большого коллектива наших (всех наших в самом широком смысле) тружеников, так много и упорно потрудившихся над этой машиной. Когда-то очень давно мне мерещилось не то во сне, не то в мечтах, что наступит этот миг и белая машина — эта наша „белая мечта“ горделиво оторвется от земли. Ну что же, это свершилось и пусть это будет в добрый час».
«Как-то по-своему даже с некоторой нежностью думаю о нашем корабле, так послушно и хорошо он отвечает на все задуманные мысли. Вообще же с чем можно сравнить это порождение буйной, неукротимой, человеческой фантазии.
Вероятно, так и будут судить о таких вещах и о нас далеко в будущем наши потомки. Жаль, что мы не доживем до этих светлых и спокойных дней, хотя сейчас наш труд, быть может, как капля влаги, попавшая в океан, и приближает этот час».
Был ли отец честолюбивым? Безусловно. Но это было не мелочное честолюбие, не пустое стремление любым путем как можно скорее выдвинуться вперед. Его честолюбие заключалось в том, что созданная им конструкция непременно должна стать лучшей, невиданной, уникальной, что первым спутником должен быть наш, отечественный, советский, что первым в космос должен полететь гражданин нашей страны, которую он беззаветно любил. Он видел свой долг в том, чтобы нас не сумели обогнать другие, чтобы в освоении космоса мы шли впереди всех. В интервью газете «Известия» 12 апреля 2005 г. академик Б. Е. Черток сказал: «Если бы не Королев, Гагариным стал бы американец. И если бы не полетел Гагарин, то Армстронг в 1969 году не высадился бы на Луне. Королев создал первую ракету с ядерной боеголовкой, первую в мире межконтинентальную баллистическую ракету, первую ракету, которая запускалась с подводной лодки (мы вместе участвовали в этом запуске), множество других боевых ракет, первые межпланетные аппараты, но все это было для него лишь средством. Главная цель — человек в космосе. И обязательно быть первым». Поэтому отец работал, не щадя здоровья и сил, ведя за собой увлеченных им людей, добиваясь скорейшего осуществления поставленных целей. В одном из выступлений он сказал: «Дорога благородная у покорителей космоса. Будем же, товарищи, крепить и дальше нашу науку, крепить обороноспособность нашей Родины, пожелаем нашим дорогим всем товарищам, кто с нами работает, кто летает, добра и счастья в жизни».
Главным для отца была работа — она являлась смыслом его жизни, — но кроме обязательного чтения технической литературы он находил время и для художественной, иногда умудрялся читать, даже сидя рядом с шофером в машине. Его любимым писателем с юных лет был Лев Толстой. Любил Пушкина, Есенина, Блока, в детстве пытался подражать Лермонтову, а поэму «Мцыри» и некоторые его стихи знал наизусть.
Лермонтов был близок ему по духу. Достаточно вспомнить строки поэта, словно написанные моим отцом:
Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал как тень
Великого героя, и понять
Я не могу, что значит отдыхать.
Всегда кипит и зреет что-нибудь
В моем уме… Мне жизнь все как-то коротка
И все боюсь, что не успею я свершить чего-то!
Привязанность к поэзии прошла через всю его жизнь. Корреспондент ТАСС А. П. Романов вспоминал, как после нештатного приземления космонавтов Павла Беляева и Алексея Леонова в марте 1965 г. в пермской тайге отец отредактировал шуточную песенку на эту тему, придуманную журналистами на Байконуре, а в ответ на их одобрительные восклицания прочел сочиненные им когда-то в детстве строчки:
И зелень трав пахучих,
И трепет ковыля,
И силу рек могучих
Родит земля.
И нивы злато редкое,
И хаты, тополя,
И счастье молодецкое
Родит земля.
В последние годы отец охотно читал фантастику — Беляева, Стругацких и особенно Ефремова, увлекался его «Туманностью Андромеды». Ложась последний раз в больницу, взял с собой «Сборник фантастических повестей» Станислава Лема, который так и остался на тумбочке у его кровати.
Любил классическую музыку, в тринадцатилетнем возрасте, в Одессе, сам немного учился игре на скрипке. Очень ему нравился Первый концерт для фортепиано с оркестром П. И. Чайковского, особенно в исполнении американского пианиста Вана Клиберна. Запись концерта он иногда прослушивал, сидя в гостиной своего московского дома. С удовольствием слушал «Времена года» Чайковского, «Цыганские напевы» Сарасате в исполнении Давида Ойстраха, очень любил «Реквием» Моцарта. Редко, но все же посещал консерваторию. Правда, мне кажется, что он, даже слушая музыку, продолжал думать о неотложных делах. У него всегда была с собой маленькая записная книжечка, в которую он заносил неожиданно возникавшие мысли. Любил романс «Гори, гори, моя звезда», особую любовь испытывал к украинским народным песням «Дивлюсь я на небо» и «Реве тай стогне Днипр широкий», напоминавшим ему годы детства и юности, а также к русским песням «Эх, дороги», «Священный Байкал» и др. Русских художников предпочитал иностранным. Из живописных произведений выделял «Явление Христа народу» А. А. Иванова, «Утро стрелецкой казни» и «Боярыню Морозову» В. И. Сурикова, «Богатырей» В. М. Васнецова, «Волну», «Девятый вал», «Черное море» И. К. Айвазовского, «Гибель Помпеи» К. П. Брюллова. Бывая в командировках в Ленинграде, старался хоть наскоро посетить Русский музей. Любил театр, но, как рассказывала Нина Ивановна, они почти никогда не могли посмотреть спектакль от начала до конца: или приезжали ко второму действию, потому что отец раньше не успевал, или уезжали после первого — говорил, что уже отдохнул и хочет домой. Отдыхать он не умел. Со слов члена-корреспондента АН СССР В. И. Феодосьева, «это не было отрешенностью от жизни, это было преданностью идее проникновения в космос. А когда человек предан идее, он вполне может поступиться очень многими жизненными радостями. Ему не приходилось переступать через себя, когда он отказывался от этого „земного“ ради космоса. Просто те жизненные радости, которые приносила сама работа, были для него значимее и приятнее, чем все иные».