Одиночество и компания

На следующий день я еду в метро в тихой панике, размышляя, куда меня все это приведет. У меня беговое свидание – по словам Вероники, «просто чума» и «прямо твой вариант», что бы это ни значило. Она заставила меня надеть ее беговой топ, тот же, в котором я на фотографии, и помогла собрать волосы в высокий хвост.

В поезде проверяю карман – все ли взяла. Перед свиданием я провела небольшой ресерч и на одном беговом форуме узнала, что настоящие бегуны берут с собой то, чем можно подкрепиться, поэтому заказала энергетические жевательные конфеты. И захватила свой бальзам для губ.

Когда в поезд заходит женщина с маленьким сыном, я вынимаю бальзам и провожу им по губам. В рекламе появляются американские горки и прокатываются через весь вагон. Похоже на рекламу какой-то видеоигры, и мальчик смотрит во все глаза.

Выхожу из поезда, иду к воде, и на углу нервно ждет парень из «Знакомств», в неоново-желтых кроссовках. Высокий, сплошные руки-ноги. Напоминает Долговязого с работы, только стрижен под машинку и не так сильно потеет. При виде меня он нерешительно машет рукой, и, когда я нерешительно машу в ответ, улыбается. «Ты, главное, не напрягайся», – сказала мне Вероника перед выходом, но совет не кажется ни конкретным, ни полезным.

Мы недолго бегаем, и он говорит и говорит, и это хорошо, потому что мои мысли скачут, пока я отчаянно подбираю нужные слова. Мне нравятся его истории, и я стараюсь слушать, но Вероникин топ ничего не поддерживает, поэтому на каждом шаге грудь подлетает, на миг замирает в воздухе и рывком падает. Вряд ли парень заметил, но грудь стала чувствительнее, и от этого трудно сосредоточиться.

В конце концов мы останавливаемся на смотровой площадке у воды, сердце у меня колотится, я достаю из кармана энергетические конфеты и предлагаю ему. Он смеется и говорит, что отец заставлял его есть такие штуки перед школьными соревнованиями. Мы закидываем конфеты в рот, и по вкусу они точно клей из корицы. Я собираюсь сказать, что мне нравится, но парень выплевывает конфету в ладонь и бросает в воду. И в этом движении такая свобода, как будто ему не важно, что подумают люди. Как будто он просто может быть самим собой. Я тоже выплевываю конфету в ладонь и швыряю, мы смотрим друг на друга и смеемся. Настоящий смех, и от него развязывается узел в грудной клетке.

На противоположном берегу небоскребы Манхэттена сверкают, словно кристаллы, на фоне идеального, чистого синего неба. Парень спрашивает меня про работу, и почему-то я рассказываю ему о работе Вероники, как будто она моя. Кажется, это проще, чем пытаться объяснить, чем я занимаюсь.

Рассказываю то немногое, что знаю о продажах и о продуктах, которые Вероника приносит домой для тестирования. Ему вроде искренне интересно, и он задает вопросы, но с каждым следующим я все больше запутываюсь во лжи. Мы говорим о наших семьях и Нью-Йорке. И я не могу сказать о себе ни слова правды. Говорю ему, что родилась здесь, и что я очень близка с мамой, и что пробежала четыре марафона. Парень в восторге и рассказывает мне о своих марафонах, а я придумываю свои, и он реально под впечатлением. По правде, я действительно хотела пробежать марафон, но в Программе тренировки отняли бы слишком много времени.

Мы снова бежим, и я не могу толком ответить ни на один вопрос – не то чтобы не хочу, просто не знаю, что сказать. Чтобы не налажать сильнее, притворяюсь, что у меня судорога, но потом икра действительно начинает дергаться, и ее сводит. Я не могу наступить на ногу, и парень волнуется, спрашивает, случалось ли такое раньше. Признаюсь ему, что много бегаю, но никогда не испытывала ничего подобного.

Когда икру скручивает болью, признаюсь, что никогда не бегала марафон. Что родилась не в Нью-Йорке. И с мамой мы почти не общаемся; и вообще я никогда не называла ее мамой, даже не помню, почему так вышло.

Он, кажется, огорчен, но не шокирован, как будто такие вещи происходят с ним постоянно. Интересно, сколько людей лгали ему, часто ли он приходил и был совершенно открыт и честен, а его обманывали и разочаровывали?

Обычно я не вру, так зачем же наврала? Однако это даже не ощущалось как ложь. Я просто выбирала нужные ответы. Просеивала, сортировала, отфильтровывала информацию и выдавала ее, основываясь на том, какой он, вероятно, хотел бы меня видеть. Как будто я знаю, какой должна быть в этот момент, знаю, что надо сказать и что люди в Сети советуют сказать, но, когда произношу вслух, получается каша.

– Прости, – говорю я. – Просто я не знаю, как это делается.

– Я тоже не знаю, – говорит он. – Никто не знает. Но ты могла бы попытаться.

«Я пытаюсь», – хочу ответить я, но могу только стонать от боли. Мне кажется, он бросит меня здесь, но нет, он взваливает меня на свою костлявую спину и несет к поезду, сгружает на скамейку на платформе и уходит, не прощаясь – ссутулившись, низко опустив стриженую инопланетную голову. Я смотрю ему вслед: он идет по платформе и вверх по лестнице и не оглядывается. Крошки в чате спрашивают, как все прошло, но в этот раз я отвечаю не сразу.