Одиночество и компания

Глава 8

Я со свинцовыми мышцами возвращаюсь в квартиру, а там Вероника на диване болтает с подругой. Вот только подруга сидит с прямой спиной, изящно скрестив ноги, и никакая это не подруга.

– Ли! – взвизгивает Вероника, оглядываясь на меня. – Ты не рассказывала, что у тебя такая классная шефиня! – И поворачивается обратно к Джанет: – Ли такая скрытная, знаете? Ну, в хорошем смысле.

Джанет тихонько смеется. Ее короткая каштановая стрижка не шелохнулась. Она раньше смеялась? Я думаю сбежать, но ноги не слушаются.

– Она замечательная, – соглашается Джанет, по обыкновению спокойно и сдержанно.

Что она здесь делает? Странно видеть ее не в офисе. Она такая строгая на этих облезлых подушках, на выцветшем зеленом диване.

– Может, вина? – предлагает Вероника, заполняя паузу. – Вот мне вино всегда поднимает настроение. Никогда не подводит. Ну, иногда я от него становлюсь слишком чувствительная, вроде того, но по-моему, это и не плохо. Я теперь стараюсь принимать и взлеты, и падения. Говорят, нужно сохранять баланс, но мне больше заходят крайности, а вам?

Она вскакивает с дивана и мчится на кухню:

– Ты бегала? Так, у меня есть красное. Но можно заказать белое или игристое, если хотите.

– Очень мило. – Джанет встает и разглаживает несуществующие складки на брюках. – Но боюсь, не смогу задержаться. Я просто была неподалеку и решила заскочить к Ли.

Вероника сердито смотрит на нас из кухни.

– Ладно, – говорит она, – но, может, как-нибудь соберемся? Я тоже приглашу друзей с работы. Устроим такую меганеформальную тусовку, да?

– Отличная мысль, – говорит Джанет, растягивая в улыбке губы.

Вероника, кажется, довольна. Джанет берет сумку с дивана.

– Проводишь меня? – спрашивает она.

Это не вполне вопрос, а я все еще не пришла в себя от шока, который испытала при виде ее в нашей квартире, поэтому послушно иду в коридор, вниз по лестнице и дальше на холод.

– Вы не просто оказались неподалеку, – наконец выдавливаю я, констатируя очевидное.

– Нет, не просто, – соглашается она, и ее честность раздражает.

Мы идем в никуда, шагая в ногу. Левой, правой, левой, правой. Мои кроссовки, ее туфли тихонько щелкают по тротуару. Суставы плохо гнутся, но я не отстаю. Пусть Джанет заговорит, пусть объяснит, зачем она здесь; но мы просто идем, окутанные тихими звуками города.

– Я ухожу, – вырывается у меня в нескольких кварталах от квартиры.

– Знаю, – негромко говорит она, глядя на тротуар.

– Да?

– Нам приходит уведомление, когда кто-то нарушает соглашение. – Тон у нее почти извиняющийся. – Когда ты попыталась связаться со своим преподавателем, соглашение запустило сигнал тревоги. Я подумала, что ты, наверное, хочешь вернуться к прежней жизни.

Да, я видела флажок рядом с именем Маши, но все равно отправила сообщение. Зачем? Могла бы подождать несколько часов, сесть на самолет и вернуться домой. Я обычно внимательнее отношусь к деталям. Веду себя умнее. Хотела ли я, чтобы кто-то узнал, что я ухожу? Нет, конечно нет. Просто ошибка. Просто выдался слишком длинный день. Длинные два месяца.

И в каком смысле «к прежней жизни»? Там и есть моя настоящая жизнь, а не это вот. Прошло время, но ничего же не изменилось. Я могу вернуться, и все будет как было.

Но, даже не додумав эту мысль, я знаю, что это неправда.

В молчании мы проходим квартал. Потом еще один. Джанет кажется намного выше, намного старше, когда мы шагаем рядом.

– Не будете убеждать меня остаться? – спрашиваю я, огорошенная.

– Нет-нет. Это бесполезно. Сдаешься – дело твое. Я просто пришла попрощаться.

Джанет тщательно подбирает слова, четко выговаривает. Чем медленнее она говорит, тем больше я раздражаюсь.

– Я не сдаюсь.

И никогда ничего не бросаю. Я не хотела быть здесь и все равно усердно работала. Она что, не видела мои данные?

– Верно, – говорит она, и я слышу, что на самом деле она не согласна.

– Я просто в это не верю, – пытаюсь объяснить я. – Маша говорил, что это не стоит внимания, и я…

Джанет резко останавливается. Вынимает из сумки телефон, что-то набирает, бросает его назад, и он с глухим стуком падает на дно. Джанет смотрит на меня, и я не могу прочитать, что там в ее ореховых глазах.

– Для нас было честью работать с тобой в одной команде, Ли. Желаем тебе всего наилучшего.

Она протягивает мне руку. Ладонь холодная, влажная. Подъезжает черная машина, Джанет открывает дверь и садится.

– И все? – кричу я ей вслед. – И это все?

– Никто не может решить за тебя, Ли. Никто не может приказать тебе думать так или иначе. – Она медлит секунду. – Если ты сама не позволишь.

Дверь закрывается, и машина уносится прочь. Габаритные огни становятся все меньше и меньше, превращаются в две светящиеся точки в темной зимней ночи.

* * *

Если я раньше и бывала в бешенстве, то никогда этого не осознавала. Чем-то похоже на удушье. Кровь горячая, несется по венам. Какая наглость. Явиться без предупреждения. Заявить, что я неудачница. Что я не могу думать самостоятельно. Так легко от меня отказаться – как будто я одноразовая!

В программе нас учили, что как ты делаешь одно, так же и все остальное. Очевидно, Джанет ничего обо мне не знает. Очевидно, не понимает, что я всегда выкладываюсь на сто десять процентов, но я не собираюсь торчать тут и вытаскивать ее из этой глупейшей дыры, куда она сама себя загнала.

Хожу вокруг квартала, а когда пальцы уже немеют от холода, возвращаюсь в квартиру, где Вероника открыла бутылку вина.

– Хочешь…

– Не сейчас, – говорю я, проходя мимо.

Не могу думать за себя, бормочу я. Не могу сама принимать решения. Слабачка. Да кем она себя возомнила, эта Джанет? В своей комнате хватаю экран, возвращаю материалы об одиночестве из мусорной корзины и читаю.

Я покажу этой Джанет. Я все обдумаю, тщательно рассмотрю со всех сторон, а потом все равно приму то же решение – и уйду.

Одиночество связано с биологической реакцией «бей или беги». Миллионы лет назад приматы выживали, собираясь группами для охоты и сбора пищи. Если по какой-то причине примат оказывался в изоляции, происходила физиологическая реакция: чтобы он понял, что он в опасности, что под угрозой его жизнь.

Одиночество – это очень осознанное чувство, что ты отделен от других. Одинокие люди не могут – или считают, что не могут, – установить значимые связи с другими.