Одиночество и компания

Эпилог

Брызжет кофе, шуршит в трубах вода, сквозь половицы слышна музыка. Наша новая квартира восхитительно старая. Вероника называет это стильным, или ветхим, шиком и только изредка жалуется, что в душе на полу не хватает одной плитки. Ей нравятся бытовые приборы, особенно холодильник, который каждую неделю автоматически избавляется от ее отвратительных объедков.

Мне здесь больше всего нравятся каменные статуи лисиц перед фасадом. У одной почти отвалилось ухо, у другой рассыпалась лапа. Они охраняют здание, одновременно грозные и игривые, приветствуя меня так же, как приветствовали других жильцов до меня.

Сегодня я сижу за шатким кухонным столом и корплю над заметками для новой работы. Прошло почти полгода после аварии, пять месяцев с тех пор, как Джанет и Тору представили нашу неудачу Правительству и завершили наши Распределения, освободив от Системы. Джанет и Тору написали нам рекомендации, и через несколько недель в моей почте появились предложения от Большой пятерки. Так странно было увидеть их в почтовом ящике, как будто ничего и не случилось, как будто этот год – лишь мгновение во времени, складка в реальности.

Сквозь наше большое кухонное окно свет падает под углом, и здания по ту сторону Гудзона сияют. Солнце, забираясь на небо, поджигает город, и я думаю, какая дикая штука время. Кажется, только вчера – и вместе с тем десять лет назад – я впервые втиснулась в метро, потея в своем пальто, твердо намереваясь все здесь ненавидеть.

На кухню прицокивает Вероника и сбивает меня с мысли. Нажимает кнопку, и два ломтика хлеба падают в тостер.

– В таком виде идти нельзя, – говорит она, на миг отрывая взгляд от телефона.

Оглядываю себя, чтобы убедиться: на мне тот наряд, который мы выбрали вчера вечером, тот самый, который она помогла мне купить в выходные, специально для первого рабочего дня.

– Подожди, как? Почему? – спрашиваю я. Что я пропустила?

– Крис и Кошачий Глаз придут вечером? – Вероника берет варенье из холодильника, пропуская мимо ушей мой вопрос. – Будут Крошки. Лив приведет свою новую девушку, которая, говорят, реальный укурыш.

– Да, придут, – отвечаю я, все еще в недоумении.

Иногда я гадаю, не против ли Андреа, что мое прозвище к ней прилипло. Удивительно, как хорошо они ладят с Вероникой, но у дружбы своя логика – уж этому-то я научилась.

Хлеб выскакивает из тостера и элегантно приземляется на тарелку. Вероника берет варенье, щедро намазывает на тост и сует его в рот, одновременно скролля в телефоне. Как бы не капнула вареньем себе на рубашку, которая… теперь, когда я пригляделась…

– Стой, ты что, одета, как я? – говорю я.

Она все же поднимает глаза, встречает мой взгляд и расплывается в глуповатой улыбке с ямочкой:

– Знаешь, для человека, который гордится даром наблюдения и вниманием к деталям, ты как-то долго тормозила.

Закатываю глаза. Наши друзья говорят, что надо мной легко шутить, потому что я наивная, но на самом деле я просто не во всем еще разобралась.

– Готова? – Вероника дожевывает последний кусок тоста и ставит тарелку в раковину, которая автоматически начинает ее мыть.

– Да, но давай уточним. Ты хочешь, чтобы я переоделась?

– Нет, слоупок. Я думала, будет весело прийти в одинаковой одежде в наш первый день. На удачу, понимаешь? Собирайся, мы опаздываем.

Качаю головой. Еще одна со своей логикой – Вероника. Кто знает, может, она и права. Может, это принесет нам обеим какую-никакую удачу. Мне точно пригодится.

Натягиваю ботинки, перевожу экран в режим сна и хватаю сумку. Первые дни как будто сшиты из другой ткани. Я вхожу в новую фазу своей жизни и чувствую, как неопределенность вихрится на каждом шагу, чувствую, что все изменится, но пока не знаю, как именно.

Серая зона.

– Волнуешься? – спрашивает Вероника, пока мы едем в лифте и зеркальные панели отражают наши одинаковые наряды.

– Нет, – вру я.

Но стараюсь на этом не зацикливаться. Стараюсь не думать, что Тору во мне не ошибся. Даже после провала проекта «Вики» я все равно хочу вызовов. Хочу, чтобы моя работа что-то значила, – вот почему я отказалась от предложений Большой пятерки ради более рискованного дела.

– Не стоит. Ты замечательная. Все будет так успешно, что ты офигеешь. – Она игриво толкает меня, когда лифт распахивает двери.

– Тебе положено так говорить, потому что ты моя подруга. – Я иду за ней по коридору.

– Именно поэтому я не обязана так говорить.

Мы выходим, спускаемся по ступенькам и проходим мимо лис. Вероника монотонно рассказывает о своем краше в спортзале и о том, что цветом года будет дымная фуксия, что бы это ни значило. Она показывает на горшочек с крошечным белым цветком, пробивающимся из земли, и чуть не спотыкается о собачий поводок.

Чуть ли не в каждом квартале мы встречаем кого-нибудь, и я поневоле всматриваюсь в лица, пытаюсь разглядеть. Увидеть, проявилось ли оно на коже или в движениях. Надеюсь, однажды правда выйдет наружу. А правда в том, что оно реально, что у этого неописуемого, разрывающего душу томления есть имя. Одиночество.

Когда мы доходим до Вероникиной станции метро, она обнимает меня так крепко, что у меня ноют руки. Я машу ей, пока она не спускается по ступенькам, жду, когда стихнет клац-клац ее каблуков из тоннеля, и шагаю дальше в золотом утреннем свете.

* * *

Очередь загибается на целый квартал. Люди переминаются с ноги на ногу, скрещивают руки, наклоняются, болтают. Ждут в нетерпении по тридцать, иногда сорок минут – невероятно долго. Но в этом тоже часть притягательности, думает Джанет, стоя позади пары, которая спорит, что будет заказывать, когда их пустят внутрь.

– Я мечтаю о пармезане с баклажанами, – говорит мужчина.

– Вряд ли у них такое есть, – отвечает женщина.

– В смысле? – говорит он.

– Там всего несколько блюд, – объясняет она. – Надо будет посмотреть в списке, когда зайдем.

– В списке?

Джанет про себя смеется – какой абсурд. Большие солнечные очки закрывают ее лицо, а прямые волосы теперь длиннее, до ключиц. Она проверяет теорию, что, если изменить внешность, удастся изменить и то, кто ты есть. В сорок один год она в некотором роде пытается переоткрыть себя, что одновременно и бредово, и критично важно.

Подтвердив неудачу, после долгих часов расспросов от Тору и недельного брифинга с Правительством Джанет уехала в Европу отдохнуть. Создавать нарратив, погружаться в него очень утомительно.