Одиночество и компания

Глава 37

Приносят цветы от Крошек, от Тору и Джанет, от Дж. Приветливый медбрат спрашивает, уменьшить или усилить запахи. Приходит Андреа, сияя зелеными глазами. Она держит меня за руку, и я ей позволяю, нам обеим неловко и странно, но ни одна из нас не хочет отпускать.

Приходит долговязый Тревор и тихо стоит рядом с Алией в очках с проволочной оправой на кончике носа. Крис и Вероника приходят каждый день. Они шутят, что устроят мне побег из тюрьмы. Они друг к другу потеплели, или, по крайней мере, мне так кажется.

Меня сильно потрепало, особенно там, где разбились часы. Нога ободрана, плечо вывихнуто, бедро треснуло, и я потеряла сознание, но в остальном все нормально. Или, по крайней мере, так объясняет добрый медбрат. Все нормально, милая, говорит он. Мы о тебе позаботимся. И я улыбаюсь.

Ночью, когда я не могу уснуть и тихая симфония гудящих и бормочущих машин убаюкивает меня до состояния просветления, я думаю про дом, где провела подростковые годы. Компактный, чистый, холодный. Вижу Грега и Синди, как они работают в домашних офисах и выходят, только когда прибывает дрон с едой.

Раньше я думала, что презираю их за посредственность. За то, как они поддавались жизни, просто позволяя ей случаться. Но, лежа в больнице, я понимаю, что боялась стать как они. Стесаться до болванки. Превратиться в тело, бесполезно сидящее перед экраном.

Начинаю понимать, чем меня так привлекла Программа, едва я о ней узнала. Она посулила мне цель. Пообещала другой путь. Я видела людей в униформах – как они шагают, расправив плечи, оживленно беседуют. Я тоже хотела так: идти с ними к чему-то, идти с ними прочь от ничего.

Но в тусклой больничной палате, где блуждают тени, я вспоминаю, какой на самом деле была Программа. Я проводила часы за экспериментами. Ложилась спать, просыпалась, ела одни и те же хлопья на фудкорте, писала отчеты, искала закономерности, читала, изучала, повторяла то же самое на следующий день. Парадокс бьет резко, жжет сильнее, чем раны.

Вместо того чтобы искать новые способы мыслить, существовать, я просто встала в ряд. Обернулась именно тем, от чего хотела сбежать. Меня стерло рутиной. Задушило системами. Поглощенная работой и экранами, я тоже оказалась в изоляции. Стала бесчувственной.

* * *

Джанет приостановила соглашение, чтобы я получала сообщения из внешнего мира. К моему удивлению, несколько раз выходили на связь Синди и Грег. Пишут, что не смогут приехать в Нью-Йорк, но с кем-то поговорили, с кем-то из моих друзей, и этот друг позаботится обо мне и составит мне компанию.

Я останавливаюсь на слове «друг», перечитываю дважды и осознаю – может быть, не в первый раз, – что, пусть я и потерпела неудачу, отчасти я рада, что людям не придется полагаться на искусственного друга. Что где-нибудь, как-нибудь, но всем придется найти настоящих друзей.

И на миг меня осеняет, что, возможно, именно поэтому никто до сих пор не справился с задачей, даже Большая пятерка. Не потому, что не могут, а потому, что в какой-то момент решили, что не станут.

Приходит электронная открытка от Маши, и я боюсь ее открывать. Мне кажется, я его разочаровала. Подвела. Но, когда открываю, там только маленькая птичка, и она говорит: «Поправляйся скорее, малыш». Ни подписи. Ни мудрых мыслей. Птичка хлопает крыльями и улетает с экрана, оставляя меня наедине с пустой страницей и совсем уже опустошающей грустью.

Грустно за себя, но в основном грустно за Машу. Он был первый, кто увидел во мне потенциал. Мне это было нужно. Мне нужен был тот, кто верил бы в меня, видел меня, воспринимал мои идеи всерьез, и я рада, что он это делал. Но написал бы он мне записку подлиннее или, может быть, позвонил, если бы я добилась успеха? Или все было бы как сейчас?

Представляю, как он стоит перед большим экраном в лаборатории, быстро печатает, погруженный в работу. Картина врезалась в память, потому что именно таким я видела его каждый день шесть лет подряд. Таким он был, когда я пришла, и таким остался, когда я ушла.

Но ведь у него никогда не было возможности пережить то, что я заставляла себя делать вне работы, за пределами лаборатории? У него не было возможности увидеть, что потенциал не скрывается в каких-то конкретных людях, – он есть в каждом человеке, в каждом месте и камушке. Может, свой я истратила. А может, наконец-то подключаюсь к нему, и однажды Маша это поймет.

Врываются Крис и Вероника, я закрываю открытку, и птичья головка опять выглядывает сбоку. Вероника бросает гору конфет на кровать:

– Выбирай.

Крис хватает «M&M’s».

– Да не ты! Ли первая.

– Она даже не может их есть. У нее челюсть не зажила, – спорит Крис.

И когда я смотрю, как они меряются взглядами, то забываю, сколько эмоций одновременно может вместить разум, что можно чувствовать сразу и грусть, и радость. Забываю, что птичка велела мне поправляться, и отправляю письмо в архив, чтобы не думать о нем, хотя бы пока.

* * *

Каково это – быть одиноким?

Пытаюсь понять одиночество, хотя у меня больше нет часов. Стараюсь по-настоящему его почувствовать. Но на этот раз для себя.

Иногда меня затопляет горячий стыд. Временами я даже боюсь думать, кем стала. Боюсь будущего. Того, что меня недостаточно. Я мечтаю о тишине, но хочу, чтобы кто-то ее нарушил. Хочу быть среди людей и чтобы меня оставили в покое. Я разочарована тем, куда меня завело время. Хочу, чтобы другие понимали меня, и расстраиваюсь, когда они не могут.

«Радужное», как написали о нем в одной статье из тех, что присылал Крис. Потому что одиночество меняется в зависимости от угла зрения, человека, времени, места. В темноте больницы я понимаю, что Крис прав. И доклад говорит правду. Я одинока, даже если не могу точно сказать почему. Даже если не могу объяснить.

Приходят чувства, и на этот раз я позволяю им быть. Перестаю с ними бороться. Они причиняют боль и парализуют. Прокладывают путь и пробивают дыры. Но быть может, одиночество нам необходимо. Быть может, нам нужно почувствовать себя отделенными, чтобы мы могли что-то с этим сделать, хотя бы попробовать.

Когда невыносимая, удушающая пустота охватывает меня, а я не противлюсь и переживаю то, чего не знаю, не могу контролировать или понять, за ней приходят другие ощущения, воспоминания.

Резкая боль от иглы в носу и лицо Вероники надо мной, искаженное отвращением и тенью благоговения.

Соль, мох, гниль. Тошнотворный запах поднимается к нам – ко мне и стриженому бегуну, – когда мы опираемся на перила, глядя, как тонут жевательные конфеты.