Колыбель

— Грешно мужчине так выглядеть в сорок восемь лет, девки. Литой монолит. Плечи в косую сажень, челюсть словно из инструментальной стали отлита. На прошлой неделе на пирсе стальной строп лопнул, десятитонная балка пошла юзом — мужики врассыпную, а Макс даже шаг не сбил. Подошел, пальцем указал, скомандовал стопорить барабан — и тишина, никакого лая. Спокоен, как гранитная скала. Глянешь — и сердце замирает.

Мирра приоткрыла янтарный глаз с узким зрачком, шевельнув ухом с кисточкой:

— Ты на него глаз не клади, крановщица. У нас в батальоне девчонки тоже шеи сворачивали, когда Командующий на полигон выходил. Я его след чуяла. От обычного мужика чем тянет? Потом, табаком, хмелем, нутром мужским за версту несет. А от Максимилиана пахнет морозным озоном, оружейным маслом и чистой пустотой. Он идет — зверье инстинктивно жмется к обочинам. Не от страха, а чуя вершину пирамиды. Походка барса, который знает: в этом секторе нет силы, способной сломать ему хребет.

— И не сломает, — негромко произнесла Саэла, зачерпнув ладонью прозрачную теплую воду. — Вы видите стать, а я ощущаю его поле, когда он приходит в госпиталь к раненым.

— И как оно ощущается? — повернулась Катя.

— Холодом, — нирианка грустно улыбнулась. — Там, где у других бушуют страсти, обиды или тщеславие, у него монолитная плотина. Его сожгли заживо в застенках, собрали из титана, углерода и кремния. Он защищает нас не ради власти. Он держит республику так, как вековая дамба держит напор паводка: трещит под напором миллионов тонн ледяной воды, но не сдаст ни вершка, зная, что за спиной спят города. Воин, прошедший собственную гибель и вставший на ноги, всегда притягивает женщин. Это древний зов: искать силу, способную закрыть твоих детей от беды.

— Закроешься тут, держи карман, — фыркнула химера, оскалив резцы в лукавой усмешке. — Ты на Лиру посмотри. Сунься к нему с намеком — соправительница этот намек вместе с ушами мономолекулярной нитью снимет, глазом не моргнет.

Женщины тихо рассмеялись. В этом смехе сквозило глубокое, искреннее уважение.

— Да куда там, — махнула рукой Катя, разливая мятный взвар по пиалам. — Они как две половинки единого замка. Видели, как они смотрят друг на друга? Без показной нежности, без барских ужимок. Взглядами на Совете пересеклись — и всё без слов решено. Она его слух и зрение, он ее несокрушимая броня. Старики бают: когда Макса после имперского некроза по костям собирали и лекари отступались, Лира трое суток от операционного стола не отходила. Своей кровью его держала, за руку сжимала и не пустила за грань. Такую связь никакой смазливой улыбкой не разорвать. Да и упаси бог. Настоящие они.

— А как он с мальчишкой возится? — Мирра лениво потянулась. — Грозный Воронов, ужас карателей, а перед пацаном на пыльном перроне на колено встает, латунную гайку в карман прячет, будто орден высшей пробы. В империи господа детей слугам сбрасывали, а этот сам мальчишку по цехам водит, учит металл понимать.

Саэла посмотрела вниз, на мол, где Макс бережно поставил Александра на плиты. Командующий стоял у самого края воды, вглядываясь в темнеющий горизонт.

— Знаете, сестры, — тихо выговорила нирианка, огладив гладкую кожу шеи, где когда-то сидел рабский ошейник. — В шелковых казармах Хунты нас учили ненавидеть и бояться мужчин. Там от них исходили лишь насилие, плеть и животный ужас. А здесь я смотрю на нашего Командующего и понимаю, зачем мужчина вообще задуман природой. Чтобы встать несокрушимой стеной между беззащитным домом и чудовищами из внешней тьмы. И пока он держит этот рубеж — я знаю точно: мои дети родятся свободными.

Катя молча коснулась своей пиалой ее чаши, Мирра одобрительно щелкнула когтем, а над засыпающим Портом-Надежда зажигались первые огни, окрашивая пенные буруны пресноводного прибоя в мягкие лазурные и сиреневые тона.