Страница 93 из 156
Глава 6
Западногерманская марка скоро поедет через ночной Дрезден в сложенном магазинном чеке.
Ковальчук держит свёрток двумя пальцами за самый край. Бумага успела пропитаться табаком от квартиры Бортников и немного размокла у меня в кармане, однако название магазина и время покупки ещё можно разобрать.
Серый «Москвич» с погашенными фарами стоит в переулке за почтамтом, двигатель работает неровно. За лобовым стеклом трамваи пересекают площадь, звенят на стрелках и расходятся по улицам. Последние посетители выходят из кинотеатра, дворник уже собирает у входа программки. Город ещё не лёг, просто закончился тот час, когда порядочный человек легко способен объяснить, зачем оказался на улице.
– Чек ваш? – интересуется Ковальчук.
– За платок, – приходится признаваться. – Лучше мне его вернуть.
– Какой платок? – Ковальчук еще ничего не знает про мой поход в «Эксквизит».
– Женский, серо‑голубой. Куплен сегодня в «Эксквизите». Продавала Инге, – один несвоевременный вопрос тянет за собой лишние объяснения.
– Жене? – понимает майор.
– Да.
– Сами выбирали?
– Две женщины помогали. Инге и еще одна клиентка, – вздыхаю я.
– Тогда, если не понравится, виноватых будет трое, – резюмирует Ковальчук.
Ковальчук перестаёт рассматривать бумагу и смотрит на меня. Я слишком подробно отвечаю на простой вопрос, но после вечера у Бортников простых подробностей у нас почти не осталось. Майор достаёт из бардачка плоскую коробку из‑под фотоплёнки. Свёрток помещается туда вместе с пеплом, прилипшим к сгибу. Крышку он оборачивает узкой полоской бумаги и расписывается поперёк стыка.
– Вайс после квартиры куда ушёл?
– Не знаю. Я за ним не пошёл, – пожимаю я плечами.
– Сами решили? – не верит мне Ковальчук.
– Гурьев запретил.
– Тогда запишем старшему лейтенанту первый разумный поступок за вечер, – удовлетворенно замечает майор.
Он убирает коробку во внутренний карман плаща и трогается. На переднем сиденье лежит папка, из неё выступает угол схемы Постплац.
«Значит, пока я играю вторую партию и делаю вид, будто думаю о козырях, здесь уже считают людей, окна и трамвайные пути», – становится понятно мне.
Ковальчук ведёт машину одной рукой, вторую иногда прижимает к правому боку, особенно на булыжнике. Пока он уверяет всех, что язва не мешает службе. Служба, насколько я вижу, его мнения пока не спрашивала.
– Полковник ждёт доклад к семи, – говорит он. – До этого мне нужен порядок «Крокуса». Текст, срок выхода, место, проверка при встрече и действия связного, если Биндера не окажется на площади.
– Это достоверно знает только Биндер, – напоминаю я. – Там может быть много оговоренных моментов, про которые мы еще не в курсе.
– Поэтому мы едем к нему. Вниз пойдёте один. Нашу охрану он пока переносит хуже вас. Вещи долго не хотел принимать и к люку не подходил, – рассказывает мне Ковальчук, как его люди спустили в подвал под прачечной раскладушку, одеяло и ящик сухого пайка с газовой плиткой.
– Сколько у меня времени?
– Двадцать минут.
– Он за двадцать минут только объяснит, почему торопиться нельзя, – сомневаюсь я.
– Не обсуждайте с ним сразу всю прожитую жизнь. Вам нужна только ее половина, – иронично советует Ковальчук.
К Йоханнштадту мы подъезжаем с набережной. Машина остаётся у закрытой мастерской по ремонту обуви. В витрине выставлены один женский сапог, подошва и картонная табличка, обещающая любую срочную работу всего за три дня. Ковальчук уходит первым, я жду возле остановки, пропускаю пустой вагон и пересекаю двор с другой стороны.
В заселённом блоке ещё горят окна. Молодая женщина снимает с балкона пелёнки, мужчина этажом выше держит радиоприёмник у открытой форточки и медленно поворачивает ручку настройки. Музыка появляется на несколько секунд, потом её снова съедает треск. Возле штабеля панелей сторож решает шахматную задачу в старой газете. Лотта лежит у его ног, но голову поднимает раньше хозяина. Узнав меня, один раз стучит хвостом по земле и снова кладёт морду на лапы.
Людей Ковальчука я не вижу, но за последние дни успел убедиться, что это приносит больше спокойствия, чем видимое присутствие трёх незаметных, о которых тебя заранее предупредили.
У служебного люка трижды громко царапаю ногтем по металлу. Ответ приходит не сразу. Сначала слышится движение засова, потом всё снова затихает. Клаус ждёт почти минуту и только после этого открывает, я тут же спускаюсь вниз.
В ночь с четверга на пятницу в кабельной камере пахнет сырым бетоном, мастикой и нагретой жестью фонаря. За эти дни запах не изменился, но сам Клаус изменился заметно.
Он уже не вскидывается на каждый звук над головой и не обнимает сумку во сне. Уже приготовился морально, что окажется в руках комитета и потом неизбежно МГБ, уже меньше боится будущего суда и расследования. На бухте провода теперь сидит человек, который успел примерить к себе несколько разных смертей и судеб, поэтому хочет знать, какую из них ему предлагают на этот раз.
В кабельной камере стало заметно теснее после того, как здесь появились складная койка, термос, две армейские кружки, аптечка, плитка и ящик с сухим пайком. На стене горит лампа под жестяным колпаком. Биндер всё равно держит рядом фонарик. Человеку дали свет, чистую перевязку и вооружённую охрану, но рука продолжает искать то, с чем можно уйти в темноту.
– Они сейчас снаружи?
– Да.
– Сколько их здесь?
– Достаточно, – что я могу ему еще ответить, не объяснять же охраняемо‑задержанному лицу систему охраны.
– Ты второй раз отвечаешь так. Числом от этого твои слова не стали, – спорит Клаус.
– Число тебе ничем не поможет, – уверен я.
Клаус садится на бухту кабеля, короткие рукава чистой, но чужой рубашки открывают запястья. Перевязка на кисти сделана аккуратнее моей, теперь времени у него много есть. Рядом на ящике лежит пачка документов. Каждый лист он переложил папиросной бумагой, а поверх положил отвёртку, чтобы края не поднимало сквозняком.
– Я видел Вайса, – говорю я.
Клаус подвигается ближе к лампе, не спрашивая о месте. За неделю он научился различать сведения, которые ему сообщают, и те, за которые приходится торговаться.