Страница 83 из 156
Рат не отвечает сразу. В комнате для разбора он оставлял недосказанные слова без малейшего затруднения. Здесь молчание даётся ему труднее.
– Не знаю, Эмиль, – качает он головой.
– Ты обычно все знаешь, – напоминает железнодорожник.
– Не на этот раз, Эмиль.
Эмиль кивает, надевает фуражку и возвращается к своему остывшему кофе.
– Его брат живёт под Гамбургом, – говорит Рат, когда мы остаёмся вдвоём. – Они не виделись с шестьдесят первого года. Для него восточная политика измеряется одним разрешением сесть в поезд. Встретиться с братом, может последний раз в жизни.
В переднем зале женщины расходятся, на ходу завязывая платки и продолжая последнюю строку каждая в удобной для себя тональности.
У столов становится свободнее. Пока отец застёгивает сыну пальто, мальчик прячет деревянного ферзя в карман и уверяет, что обязательно вернёт его завтра. Фигуру приходится положить на место, чему он подчиняется с нескрываемым сожалением.
Рат смотрит вслед Эмилю.
– Я не могу обещать ему поездку. Но пока восточная политика Бонна продолжается, разговор о таких разрешениях тоже продолжается.
Он не говорит, чем именно покупается подобное время. После нашего разговора слово приобретает не слишком неприятную точность.
Хильда ставит перед ним еще одну рюмку на стол.
– От Эмиля. Он проспорил.
– Не проспорил, – кричит Эмиль от стойки. – Отто неправильно услышал условие.
Рат накрывает рюмку ладонью.
– Передай ему, что сегодня достаточно.
– Сам передай. У тебя есть твой служебный голос, – отрезает официантка.
Хильда оставляет рюмку и уносит пустые стаканы с соседнего стола. Рат ждёт, пока Эмиль отвернётся, затем переставляет её на край подноса, пряча за пустой посудой. Ковальчук не преувеличивал. Вторую майор действительно не пьёт, но делает это так, чтобы отказ не превратился в урок для окружающих.
Мы возвращаемся в комнату для разбора. Пока дверь закрывается, туда успевают проникнуть скрип стула, смех в коридоре и первые такты новой мелодии, которую пианистка играет теперь только для себя.
Рат садится, проверяет положение и сразу отдаёт ладью за слона и пешку. По простой арифметике обмен невыгоден, но после размена его крайняя пешка получает дорогу вперёд.
– Теперь ваша часть, – говорит он.
Я не спрашиваю, относится ли это к партии.
– Западная группа использовала немецкого инженера. После выполнения инженера собирались убрать.
Рат не касается фигур. За дверью Хильда начинает складывать стулья на свободные столы. Он пропускает три удара ножек о дерево и только потом спрашивает.
– Инженер успел что‑то рассказать? – тут же задает вопрос майор.
– Я сообщаю то, что разрешил передать полковник Гурьев, – объясняю я свою позицию.
– Он жив? – не перестает интересоваться Рат.
Ведь майор все правильно понимает, человек которого одноразово использовали, отправили убивать и назначили смертником, умудрившись выжить, может рассказать очень многое.
– Его имя, местонахождение и состояние в разговор не входят, – так я все же определенно признаю, что он жив.
– Значит, вы научились слушать начальство, – Рат показывает, что точно знает о моих многочисленных нарушениях служебной дисциплины.
– Иногда полезно удивлять людей, – улыбаюсь я и подпускаю небольшую шпильку. – Особенно настолько осведомленных.
Рат ждёт ещё немного, но продолжения не получает. Тогда касается коня и возвращается к разговору.
– Те, кто использовал инженера, связаны с Бернером?
– Не знаю. У меня нет ни одного факта, который соединяет их напрямую.
– Но вы допускаете связь.
– Я допускаю две западные группы, которые идут рядом и мешают друг другу, – говорю я свои мысли.
Он поднимает глаза.
– Почему две?
– К Аникину подходили неделями, как вы рассказываете. Журнал, партия, поездка в Лейпциг. Немецкого инженера использовали один раз и после работы собирались убрать. Слишком разное отношение к людям и к риску.
Рат впервые за вечер позволяет себе короткую улыбку.
– Это уже полезнее.
– Значит, вы тоже увидели разницу?
– У нас есть ещё одна машина. Она дважды появлялась возле встреч Бернера в Берлине и один раз здесь. После встреч уходила не за ним, а за его собеседниками. Номера каждый раз разные, водитель один. Возле бензоколонки его удалось снять крупно. На правой руке не хватает двух пальцев, – объясняет Рат.
– Чья служба?
– Этого я пока не знаю.
Он двигает проходную пешку. Теперь до последней горизонтали ей остаётся два поля.
– Одна группа ищет нашу линию на Западе, – продолжает Рат. – Другая может следить за первой и искать утечку на Востоке. Если сведения уходят из вашего представительства, их способны покупать обе стороны, каждая для своей цели.
– Или один человек продаёт двум покупателям? – сейчас я тоже спрашиваю.
– Бывает. Особенно если покупатели не знают друг о друге.
В пятницу мою синюю копию забрал неизвестный, как уверяет меня Одинцов. Но он и сам мог ее забрать, просто свалить на кого‑то другого. Биндер получил приказ от русского, а возле Бернера двигался человек с неполной кистью. Я успеваю связать три обстоятельства в одну версию и тут же отказываюсь от неё. Она объясняет слишком многое, не доказывая ничего.
Рат двигает крайнюю пешку. Ход внешне вроде пустой, только через два темпа он открывает слону диагональ на моего короля.
– В Бонне теперь все время считают будущие голоса, – говорит майор. – Правительство Брандта держится на слабом большинстве, которое уменьшается быстрее, чем мы успеваем читать газеты. Барцель тоже уверен, что при голосовании соберёт достаточно. Если соберёт – восточные договоры и их продление могут лечь вместе с правительством.
– И при чём здесь тогда Аникин? – не понимаю я.
– При том, что некоторые голоса стоят больших денег. Другие стоят серьезных услуг. Третьи – страха, что жена узнает о второй квартире, куда иногда приходит молодая любовница. У HVA есть касса для расходов, которые не печатают в государственном бюджете.
Он произносит это тем же невозмутимым тоном, каким бы назвал дебют партии.
– Покупаете депутатов? – прямо переспрашиваю я.
– Я оплачиваю работу с источниками, – подчеркивает Рат.
– Красивее все равно не стало, – улыбаюсь я.