Страница 53 из 156
Глава 13
От Кесслеров поэтому еду не к техблоку, где меня ждет один несостоявшийся убийца.
Обещание, данное мной Марте, никак не исполняется велосипедом, деньгами или ещё одной удачной уловкой. Чтобы из заключения исчезло «нарушил инструкцию», обязательно требуется человек, имеющий право положить на полицейский акт другую папку — потолще и с нужным грифом.
Подходящего человека я видел вчера у проходной советской колонии, у него было худое лицо и усталые глаза. Еще между нами случилось короткое касание локтя, которым одни профессионалы предупреждают других, что узнали их в толпе.
— Мне нужен гауптман Лоренц, — говорю себе я, отъехав от дома Марты Кесслер.
В старом деле его фамилия встречалась часто и всегда сбоку — запросил, возражал, не согласовал, настаивал на дополнительной проверке. Такими глаголами в бумагах обычно обозначают людей, мешающих начальству слишком быстро принимать удобные решения и легко ошибаться. Поэтому такие люди не радуют начальство и сами не делают карьеру.
Потом подписи Лоренца в деле исчезли, неудобного служаку, примерно такого же принципиального, как я сам в прошлой жизни, задвинули подальше. Что-то не мешал неудобными вопросами слишком вялотекущему расследованию. Что с ним тогда стало, я не знал и особенно не интересовался.
«Но вот теперь он мне нужен. Больше из МГБ я не знаю никого лично, — хорошо понимаю я безальтернативность своего выбора. — Его тоже не слишком знаю, но помню все его правильные требования к моему и своему начальству».
До Дрездена можно крутить пятнадцать километров, но плечо снова настойчиво горит под повязкой, а ноги при каждом подъёме отзываются на вчерашние и сегодняшние долги. Придется ехать поездом, но велосипед нужно куда-то девать. Я оставляю заводской велосипед в станционной кладовой. Здешняя приёмщица, круглая женщина в вязаном жилете, вешает на руль жестяной номерок и выдаёт мне его полного близнеца за десять пфеннигов.
— До десяти вечера, — говорит она. — После десяти ещё десять пфеннигов. И если ваш красавец потечёт маслом на чужие велосипеды, будете сами вытирать.
Тонкий намек на то, что выглядит мой спаситель здорово потрепанным и заметно уставшим, да еще весь в свежей грязи. Рядом в решётчатом загоне стоят десятки таких же красавцев, дамские, рабочие, детские, один с привязанными к раме граблями. Чужие воскресенья на неблизких от станции дачах и садовых участках терпеливо ждут своих хозяев.
В кассе женщина передо мной покупает билет до Каменца и одновременно доказывает кассирше, что пятилетнего ребёнка нельзя считать полноценным пассажиром, если он всю дорогу сидит у неё на коленях. Ребёнок тем временем вкусно облизывает латунную решётку окошка. Очередь совсем как дома, в СССР, только тише на полголоса, ведь у нас в кассах ругаются сразу со всей страной, здесь — строго с кассиршей и строго по тарифу. За спиной двое немецких солдат спорят, успеют ли они к вечерней поверке, если поедут еще куда-то дальше в гости, передают друг другу свёрток с домашними котлетами, из которого пахнет луком на весь зал.
Поезд приходит из Гёрлица набитым. Я стою в тамбуре между корзиной с живой курицей и молодым отцом, держащим спящего мальчика. Курица время от времени активно возмущается устройством немецких железных дорог, зато отец качается вместе с вагоном, не просыпаясь сам и не будя сына. За дверью купе кто-то настраивает переносной приёмник на спортивную передачу. Каждый гол встречают три вагона сразу — сначала дальний крик, потом ближний, потом запоздалое ругательство человека, которому результат матча вообще не нравится.
Контролёр прокалывает мой билет фигурным компостером и задерживает взгляд на грязных брюках.
— С воскресной смены? — интересует его.
— Можно сказать и так, — улыбаюсь я, подумав о своем.
— А у нас начальство говорит, что воскресные смены добровольные.
— Начальство очень многое говорит по воскресеньям, когда само дома отдыхает, — позволяю я себе немного критики существующего строя.
Он хмыкает и идёт дальше, ловко удерживаясь в проходе без помощи рук.
В Дрезден-Нойштадте пассажиров выплёскивает на платформу. Солдаты бегут к трамваю, женщина с ребёнком немедленно теряет ребёнка и находит его у автомата с газированной водой. Носильщик в синем халате везёт гору чемоданов, из-под которой торчит клетка с канарейкой. Город занимается сам собой. Над улицами висят свежие красные полотнища к Первому мая, у киоска смеются девушки в одинаковых плащах. Из открытого окна первого этажа ближайшего к вокзалу дома доносится репетиция гамм — там кто-то медленно и очень упорно портит воскресный день всему дому.
Первомай здесь готовят, как у нас — загодя и всерьёз.
«Разница в Первомаях окажется всего одна, во всём городе её знаю только я. У нас таких Первомаев остаётся еще девятнадцать. У них — всего восемнадцать», — приходит ясная мысль про наше будущее.
До Баутцнер-штрассе я доезжаю трамваем. Кондукторша отлавливает двух безбилетных школьников ещё до того, как они успевают спрятаться за взрослыми, выписывает обоим штраф и велит одному застегнуть куртку: «Мать потом скажет, что тебя в транспорт простудили».
Служебная машина государства может не знать, кто убил Кесслера. Зато кондукторша знает свой участок полностью.
У серого здания я стою минуту, рассматривая окна. Войти в местную госбезопасность под собственным, то есть чужим именем — очень плохая идея для разведчика нашего ведомства. Только другой у меня нет, действовать требуется очень быстро, пока предварительное расследование смерти на железной дороге в Радеберге не закончилось.
Потом я все же решаюсь, ведь приехал сюда именно для того, чтобы войти в дверь.
«Ведь тихое дело, для которого сюда прибыл Соболев — проверка резервного пути эвакуации с Запада и на Запад, касающееся только нашей одной конторы, перестало быть настолько тихим. Стрельба в пивной, смерть Кесслера, засада на Хофмана, пропавший куда-то Клаус Биндер — все подобное заставляет местное Штази задавать настойчивые вопросы моей конторе. Теперь им придется сотрудничать, потому что проблемы одной конторы случились на территории другой, которая здесь все плотно контролирует. И поэтому хочет знать побольше», — напоминаю я себе имеющиеся сейчас расклады.
Дежурный за стеклом с удивлением изучает советский паспорт, потом меня, потом снова паспорт. В караульной негромко работает радио, диктор сообщает результаты матчей, их молодой солдат у стены пытается слушать, не поворачивая головы.