Страница 24 из 156
Биндер рассказывает это без прежней театральности. Страшно ему не от самой фразы, страшно стало в основном от того, что Инге произнесла её при покупательнице, никак не изменив голоса.
— В среду она передала ключ от камеры хранения, — продолжает он. — Я спросил, надолго ли всё это. Она сказала: «Потерпите, герр Биндер. После воскресенья всё станет значительно проще».
— Именно «всё»? Не «вам станет проще»? — я только что услышал важные слова, которые много чего могут объяснить.
Он задумывается.
— Всё. Да. «Всё станет значительно проще».
— Каким тоном?
— Обычным. Она в этот момент проверяла строчку на чеке.
Фраза могла означать отъезд Биндера. Могла зачистку нескольких людей из ниточки сразу. В архивной истории воскресный тайник погубил связного и потянул за собой на дно всю сеть на Западе. Теперь эти события впервые для меня складываются в один план.
«Ведь Инге о чем-то подобном уже знала, получается».
Договорить мы не успеваем.
Издалека, со стороны литейного, снова плывёт «Катюша». Второй круг обхода, Опиц идёт своим маршрутом, по его мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Биндер заметно расслабляет напряженные плечи. За одну ночь чужая песня успевает стать для него тем, чем для солдата становится храп соседа по окопу. Тем самым знаком, что мир пока остается на прежнем месте.
Пока старина Опиц поет ее по ночам. Песня вдруг обрывается на полуслове. Не затихает за корпусом, не растворяется, именно обрывается, как обрывается плёнка.
«Выходила на берег Катю…» — и всё.
Я накрываю фонарь ладонью. Биндер открывает рот, я сжимаю его здоровое запястье, он сразу понимает, что шевелиться и говорить пока не надо.
Тишина стоит длинная, рабочая. В такой тишине не отдыхают, в такой тишине только слушают. Потом по двору идут шаги. Совсем не опицевские, те сильно шаркают и никуда не спешат. Эти ставятся с носка, очень ровно, с одинаковыми промежутками. Просто походка человека, который считает собственные шаги и знает, сколько их до угла.
Шаги останавливаются у малой двери.
Ручка подаётся вниз очень мягко, на пробу, без единого звука сверх необходимого. Чтобы не предупредить и не спугнуть. Раз, пауза, длинная, как вдох, второй раз уже до упора. Замок, который Клаус с вечера повернул изнутри, выдерживает все подобные попытки.
Света под дверью тоже нет. Опиц ходит с фонарём и светит себе под ноги. Этот работает в темноте, а в темноте по чужим дворам ходят люди, которым важно не что-то увидеть, главное, чтобы не увидели их.
Теперь шаги уходят вдоль стены. У ворот задерживаются, я скорее чувствую это, чем слышу, потом двор их все-таки отпускает. Незнакомец решил не шуметь, потому что не уверен, что Биндер сейчас здесь. Но он может вернуться, уже более настойчивый.
«Катюша» возвращается минуты через три. С того же места, с того же слова, точно старику вернули отобранную вещь. Голос прежний, домашний. Только я теперь слушаю не мелодию, именно паузы в ней.
— Опиц? — одними губами спрашивает Биндер.
— Нет.
Больше он вопросов не задаёт. Кем был человек, считавший шаги — из тех, кто готовил Клаусу квартиру, из полиции или вовсе по другую сторону всех наших дел, я пока не знаю и гадать вслух не собираюсь. Дальше мы говорим шёпотом, фонарь я больше не открываю целиком.
— С Аптекарем сколько раз встречался лично?
— Два.
Первую встречу Клаус помнит лучше всего, хотя прошло три года.
В шестьдесят девятом его пригласили за город якобы от имени брата. Машина ждала на стоянке у автобана. Внутри сидел немолодой человек, говорил тихо, заставляя Клауса наклоняться к себе. Он разложил на сиденье фотографии: Хорст выходит из мюнхенского дома, Хорст с женщиной у магазина, Хорст садится в автомобиль. Потом спросил, хочет ли Клаус передать брату деньги и письмо.
— Ты согласился?
— А что я должен был сделать? Я почти десять лет его не видел, — недоумевает Клаус.
— Это не ответ, — напоминаю ему я.
Биндер сжимает губы.
— Согласился.
Вторая личная встреча состоялась этой зимой, уже как проверка перед большим заданием. Тот же тихий голос, тот же платок. Аптекарь доставал его, тщательно протирал пальцы и убирал, через несколько минут повторял всё сначала. Его лицо Клаус видел, но сейчас описывает довольно плохо — за пятьдесят, худой или просто узкий в плечах, волосы с проседью, глаза светлые. Никакой хорошей приметы, кроме рук и платка.
— Почему Аптекарь?
— Я сам так его назвал. Из-за рук. И запаха, от него все время пахло мылом или спиртом. Настоящего имени я не слышал.
— Он немец?
— Думаю, да.
— Это ты слышал или решил?
Биндер устало трёт лицо.
— Решил. Говорил, как немец. Без акцента.
Я отмечаю про себя: немец — не факт, а только впечатление Биндера.
— Тот русский у кладбища действовал через Аптекаря?
— Я не знаю. У него был правильный знак. Он сказал, что обычный канал не успевает.
— Аптекаря он упоминал? — вот еще хороший вопрос, на который мне требуется ответ.
Клаус перестаёт тереть лицо.
— Я спросил, почему приказ отдаёт не он. Русский ответил: «Аптекарь обеспечивает связь. Решение не его». Я тогда впервые подумал, что Аптекарь тоже кому-то подчиняется.
«Все-таки в голове у самого Клауса твердо отложилось, что человек в машине именно русский», — понимаю я после его слов.
Это очень важно, как он сам считает и называет того в нашем разговоре.
— Или человек в машине хотел, чтобы ты так подумал? — сомневаюсь я.
— С тобой невозможно рассказать хоть что-нибудь до конца, — недовольно бурчит Клаус.
— Наоборот. Я как раз пытаюсь оставить конец открытым, — объясняю ему я. — Значит, мы не знаем, кто кому у них подчиняется.
— А это важно? — не понимает Биндер.
— Иногда важнее фамилий.
Я прошу его ещё раз вспомнить прямую встречу.
— Зачем человек, имевший газеты, тайники, телефоны и опасную красавицу Инге, сам сел в машину у кладбища?
Биндер пожимает плечами, но все же отвечает:
— Торопился.
— Да. Что ещё?
— Не доверял Аптекарю?
— Возможно.
Теперь Клаус замолкает, придется спросить мне:
— Боялся доверить дело бумаге?
— Откуда мне знать? — удивляется Биндер.
— Неоткуда. Я спрашиваю о том, что думал ты сам, — настаиваю я. — Ты же что-то подумал?
Клаус смотрит на свои сильно грязные ботинки.