Страница 154 из 156
В столовой около Ангальтского вокзала мы едим перед обратным поездом. На подносе у Ковальчука суп, две сосиски и стакан компота. Я беру только хлеб и кофе. За соседним столом пилоты обсуждают свой задержанный рейс. Один винит туман в Варшаве, другой диспетчера, который поверил прогнозу. На стене висит плакат «Интерфлюга» с морем, белым самолётом и женщиной в платье, слишком лёгком для сегодняшнего прохладного утра.
Ковальчук кладёт рядом с тарелкой копию заявки.
– Одинцов получит правду про неисправный зажим, – говорит он. – И больше ничего.
– Если спросит про Шёнефельд?
– Шёнефельд входит в железнодорожный акт.
– Если спросит про Фогеля?
– Не знаете такого человека.
Он ест быстро, но не торопит меня. Кофе успевает остыть. За окном грузчики катят к складу контейнер с иностранными надписями. Один мужчина толкает, двое держат сбоку. На повороте они останавливаются, подкладывают под колесо деревянный клин и только потом продолжают.
Обратный поезд приходит с небольшим опозданием.
На обратном пути вагон оказывается другим, без Вилли. Проводница – молодая женщина с красными от бессонницы глазами. Она проверяет билет, просит не открывать окно и до Доберлуга решает с пассажирами, кому принадлежит клетчатый чемодан в тамбуре. Чемодан не признаёт никто. В Эльстерверде выясняется, что хозяин едет в соседнем вагоне и уже час ищет его там. Проводница ругает обоих, хозяина и чемодан, с одинаковой строгостью.
В поезде нет свободных купе, и до Эльстерверды мы сидим напротив двух студенток и женщины с перевязанной коробкой на коленях. В крышке пробиты отверстия, внутри иногда шуршит. Женщина объясняет, что везёт племяннику молодого кролика, время от времени проверяет, не сдвинулась ли миска с водой.
Студентки смеются, затем возвращаются к конспектам. Одна учит химические формулы, другая переписывает немецкие слова и закрывает ладонью ответы. Женщина с коробкой засыпает, кролик продолжает шуршать под верёвкой.
После утреннего вагона стоящая здесь тишина кажется неправильной.
«Фогель уже сделал свою часть дела, ложная накладная ушла к людям, которые начнут проверять Байера. До голосования остаются сутки. Договоры ещё не спасены, деньги никуда не исчезли, а на заводской копии по‑прежнему стоит подпись Соболева. Мы выиграли только время, причём пока не знаем сколько», – думаю я.
Я сижу у окна и смотрю, как поля бегут обратно. Седьмой вагон, яйцо, деревянная лошадь, серое пальто, телефонная кабина. Наша операция удалась почти целиком, Пуллах получил правильную ложь от нас, курьер и его напарник показались, звонки легли на нужный стол. Неудачным было только одно – курьер увидел наблюдение.
«В нашем деле подобного достаточно, чтобы удача сменила владельца. Но Рат уверен, что Фогель теперь приведет его к своей сети. Та ли она самая, где были задействованы Инге и Биндер – я не уверен, но в любом случае на Одинцова уже есть серьезный компромат. Если Фогеля возьмут и тот даст показания, он станет железным», – кажется мне.
На одном из перегонов поезд долго стоит у закрытого сигнала из‑за своего опоздания и опаздывает еще больше. Студентка успевает проверить всю страницу слов. Женщина просыпается, прикладывает ухо к коробке и удовлетворённо кивает. Когда состав снова трогается, никто не обсуждает задержку. Пассажиры просто пересчитывают оставшееся время и меняют планы на вечер.
В Дрезден мы возвращаемся после шести. На платформе пахнет дождём и паром от маневрового тепловоза. Гена ждёт у выхода, прислонившись к отремонтированному «Москвичу».
– Ну, как Берлин? – спрашивает он.
– Ветреный. Очень, – серьезно говорю ему я, раз Ковальчук молчит, держась за бок.
Обед в столовой ему уже откликается.
– Там всегда. Потому все начальство простуженное.
Он не знает, зачем приехал за нами. Ему сказали забрать с вокзала, Гене этого хватает. По дороге он рассказывает местные новости, что у тёти Зины пропали тринадцать красных гвоздик, приготовленных для начальства. Нашлись у шофёров, те просто украсили ими решётку старого автобуса и теперь отказываются возвращать цветы, потому что автобус тоже участвует в демонстрации.
У представительства красный автобус стоит у ворот, торжественный и ржавый. Гвоздики торчат между прутьями, как награды. Тётя Зина спорит с водителями, Бортник уже вернулся из Лейпцига и доказывает обеим сторонам, что можно списать цветы на культурное оформление транспорта.
В представительстве еще горят окна канцелярии. Дежурный отдаёт Ковальчуку два сообщения для Гурьева.
Потом вспоминает:
– Андрей Николаевич, вас Одинцов искал. Сказал, как вернётесь – зайдите. У него бумага по вашей поездке.
– Он знает, откуда я вернулся?
Дежурный пожимает плечами.
– Он всё про командировки знает. Работа такая.
Мы идем вместе, кабинет Одинцова открыт. Он сидит в серых нарукавниках и переносит расходы из маленького журнала в большой. На краю стола приготовлены три листа с копировальной бумагой. Рядом лежит моя телеграфная квитанция, словно за неделю её так и не нашли куда подшить.
– Вернулись, – говорит он. – Хорошо. Бухгалтерия уже закрылась, но форму сегодня закончить нужно. Иначе бухгалтерия не примет билет, а железнодорожники выставят счёт не тому ведомству.
Он подаёт мне верхний лист. Командировочное задание выписано вчерашним числом. Время выезда указано семь утра, маршрут ведёт от пансиона к вокзалу, затем до Фридрихштрассе и обратно. Номер стоит между заявкой на машину Ковальчука и утренней телеграммой торговому управлению. Место для него оставили заранее или освободили позже. По журналу этого не определить.
Остальные графы заполнены аккуратно. Номер поезда совпадает с заявкой Шольца, седьмой вагон указан отдельно, обратный билет оставлен для отчёта. Одинцов даже вписал номер машины, на которой мы приехали к вокзалу. Утром этот номер лежал только в журнале дежурного и на листе Ковальчука. Форму составляли не в спешке и не со слов случайного железнодорожника.
В строке цели поездки напечатано «проверка измерительных головок вагонного регулятора».
Не отопительное реле. Не осмотр вагона. Измерительные головки – тот самый снятый с производства товар, который утром придумали я, Рат и Ковальчук для фальшивой четвёртой накладной.
Одинцов вообще не должен ничего про них знать.