Страница 125 из 156
Глава 13
В понедельник, двадцать четвёртого апреля, Ковальчук приезжает без четверти восемь, в служебном костюме и с лицом человека, убеждённого, что ночь придумали исключительно для нарушения правильного распорядка жизни.
Фрау Кемпе принимает его за врача, спрашивает, не следует ли Андрею Николаевичу лежать, но остаётся недовольна ответом. Ковальчук говорит, что некоторым людям лежать действительно полезнее, но назначать это должен не врач.
У меня в комнате он надевает перчатки, берёт книгу и читает надпись.
– Вы её хотя бы не дочитали? – с явным скепсисом спрашивает меня.
– Только обложку разглядел, товарищ майор. Все для дела и ничего больше! – убежденно отвечаю сам.
– Уже большое достижение, – не слишком он верит мне.
Он перелистывает страницы. Поля исписаны карандашом, короткие варианты, вопросительные знаки, одна позиция разобрана на полстраницы. Писал сильный шахматист и нетерпеливый человек, потому что там, где Нимцович советует медленно стеснять противника, владелец дважды предлагает немедленный размен.
Ковальчук останавливается на визитной карточке.
– Вайс видел, что здесь имя?
– Если не видел, ему пора сменить профессию, – уверен я.
– Мы пока не установили его профессию, – сомневается Ковальчук.
– Он тоже со мной не делился, чем именно занимается, – усмехаюсь я.
Ковальчук убирает карточку обратно между страницами и смотрит на телефон у конторки, видимый через открытую дверь.
– Поедем сразу в представительство.
Во дворе плотник возвращается за старой рамой. Она не проходит в калитку, плотник разворачивает её то одной, то другой стороной, а фрау Кемпе даёт советы из окна. Увидев нас, она прерывает руководство.
– Доктор велел гулять?
– Недалеко, – говорит Ковальчук.
– Все мужчины так говорят, – получаем мы финальный приговор.
Раму наконец выносят на улицу. В газетной заплате, которой вчера закрывали пустой проём, за ночь появилась дыра, сквозь неё смотрит напечатанный глаз какого‑то партийного деятеля.
В представительстве сегодня дежурит Нина. Она печатает фамилии для первомайских значков и складывает готовые карточки на подоконник, где клей сохнет быстрее. Рядом стоят три банки гуаши и портрет, которому не хватает правого уха, художник из Дома дружбы обещал закончить после обеда, но уехал за красной краской и не вернулся.
Нина видит книгу у меня в руках и успевает прочитать ее название.
– Это Алексею Сергеевичу? – тут же спрашивает она.
– Пока нет.
– Он с утра спрашивал, – удивляет меня подобной фразой она.
– Скажите, что книга задержалась на таможне, – отвечает майор.
Ковальчук открывает дверь своего кабинета.
– Лучше ничего не говорите. Особенно про таможню, – все же предупреждает он Надю.
Внутри Ковальчук кладёт книгу на стол и делает два звонка, отпуская меня попить чаю у тети Зины в буфете. Через двадцать минут только я возвращаюсь в его кабинет, как туда сразу же входит Рат – без галстука, в светлой рубашке, с папкой, на которой чужой рукой красиво написано: «Турнир железнодорожников». Видимо, какая‑то связь по вопросу шахмат действительно существует.
– Вот и Нимцович, – говорит он. – Я уже начал думать, что Бернер просто хвастался.
Я кладу книгу перед ним. Рат открывает сразу на владельческой надписи.
– Герман Байер, – читает он. – Тогда всё стало немного хуже.
– Для кого?
– Пока для нашего стола. За ним прибавился ещё один серьезный игрок.
Ковальчук садится напротив.
– Без шахмат, Мартин.
– Без шахмат его зовут так же. Пятьдесят два года, Кёльн. Фирма настоящая, налоги платит, запчасти продаёт. В ГДР ездит по торговым разрешениям, на границе предъявляет накладные, спорит с таможенниками о каждом вскрытом ящике. Женат, две дочери, дом с садом. По воскресеньям жарит мясо для соседей.
– И работает на Федеральное ведомство по охране конституции? – говорит Ковальчук.
– Мы считаем, что работает. Кёльн считает, что этого никто не знает. Байер считает, что это одно и то же, – усмехается Рат.
Рат поворачивает книгу ко мне.
– В наших бумагах он Коммерсант. Бернера вёл он. Не обязательно лично, но теперь понятно, что книга пришла из его хозяйства. Вторая западная группа, о которой я говорил в клубе, следила именно за людьми Байера.
– Пуллах?
– Вероятнее всего. Кёльн ловит восточных агентов у себя дома. Пуллах ходит за нашу границу и очень не любит, когда домашняя служба заглядывает в его дырявые карманы. Иногда у них получается сотрудничество. Тогда они пишут совместную справку о том, почему виновато именно другое ведомство в случившемся провале.
Я вспоминаю вчерашнее соглашение с Кранцем и чувствую, что случилось тоже самое соглашение.
На столе звонит телефон. Ковальчук снимает трубку, выслушивает и протягивает её Рату.
– Вас. Опять шахматный турнир.
Рат говорит по‑немецки. Сначала односложно, потом просит повторить фамилию, записывает время на обороте папки и кладёт трубку.
– Байер въехал вчера через Варту. Машина с кёльнским номером, четыре ящика образцов, гостиница «Нева». Сегодня у него встреча с людьми «Заксенверка» насчёт контактных пластин. Во вторник должен быть в Лейпциге.
– Очень кстати, – говорю я. – Про контактные пластины.
Ковальчук удивленно смотрит на меня.
– Нет, – сразу отвечает он.
– Я ещё ничего не предложил, – возмущаюсь я.
– Поэтому отвечаю заранее. Просто экономим время, – Ковальчук неумолим.
Рат решительно подвигает мне книгу.
– Он её именно вам принёс. Не мне и не майору. Значит, встречу с Байером уже предложил сам Вайс. Только не назвал место.
Ковальчук стучит пальцем по столу.
– Вайс мог просто одолжить книгу у знакомого коммерсанта, – пытается он найти слабое место в аргументах Рата.
– Мог, – соглашаюсь я. – Бернер мог просто обещать ту же книгу Аникину. Пуллах мог просто следить за Бернером. А Крамер смог просто перейти Фридрихштрассе с серьезной раной, повязкой и документами торгового представителя.
– Не увлекайтесь словом «просто», – предупреждает меня Ковальчук.
Дверь распахивается без стука. Пал Палыч Бортник входит с мотком красного шнура на плече и листом ватмана под мышкой.
– Василий Тимофеевич, у вас дырокол есть? Наш сломали, а портрет без дырок к древку не привяжешь! – он видит Рата, книгу и наши лица. – У вас совещание?