Страница 111 из 156
– Не до самого Запада. Старый военный тоннель мог выходить к реке, – продолжает спорить фрау Зайдель уже совсем о другом.
Фрау Кемпе садится на свободный край стула и раскрывает тетрадь расходов, не прекращая прислушиваться к нашему разговору.
– Никакого тайного хода нет, – говорю я. – Старый коллектор и кабельные помещения. Человек прошёл на стройку по чужому допуску. Остальное пока выясняют.
– Медь украл? – спрашивает коммивояжёр.
– Не знаю.
Он принимает ответ без обиды, поскольку краденая медь уже объяснила ему стрельбу, машину и моё лицо. Отказ от подробностей только делает данную версию солиднее.
На кухне свистит чайник, теперь фрау Кемпе уходит снять его с плиты. Герр Фальк подвигает мне сахарницу.
– В Галле на химическом комбинате однажды украли девяносто метров медной шины, – говорит он. – Потом нашли в соседнем цехе. Мастер спрятал её от собственного начальства, чтобы не отдали другой бригаде.
– Его наказали?
– Мастеру выписали взыскание за то, что не оформил перемещение должным образом. Но шина осталась в цехе, – добавляет герр Фальк.
Фрау Зайдель просит передать хлеб, дальше все говорят о том, где лучше ставить рассаду и почему молочник второй раз за неделю привёз простоквашу в бутылках с узким горлом. Стрельба уходит из разговора, но не исчезает. Теперь у неё есть понятная причина, два западноберлинца, украденная медь и русский инженер с чужой собакой на границе.
Телефон в прихожей звонит в половине восьмого, в тот момент, когда фрау Кемпе вынимает из духовки новую порцию хлеба. Хозяйка снимает трубку, слушает и зовёт меня. Голос в трубке слышен ещё до того, как я успеваю закрыть дверь столовой.
– Представительство. Мужчина сердитый, – шепчем мне она.
Это, конечно, Ковальчук.
– Машина будет через десять минут. Наденьте костюм. Паспорт и все документы тоже возьмите. И те брюки, в которых были вчера, не надевайте.
– Я собирался отдать их в музей, – усмехаюсь я.
– Музей пока закрыт. Через десять минут, – Ковальчук не хочет шутить.
– На стройку?
– Сначала туда. Потом в представительство.
– Что случилось за ночь?
– Кранц прочитал первые показания свидетелей. И хочет теперь очень многого, – данной фразой майор мне все объясняет.
Он кладёт трубку, а фрау Кемпе уже стоит рядом с чистым полотенцем в руках.
– Вы вернётесь к ужину?
– Постараюсь.
Она касается пальцем моей щеки возле царапины, осматривает засохшую кровь и велит подняться в комнату. Через пять минут на лице пахнет йодом, а на подушке лежит костюм, который фрау Кемпе успела почистить ночью. На правом рукаве всё ещё видна светлая полоса от строительной пыли. Хозяйка проводит по ней щёткой, но пятно только растягивается.
– Оставим пока, – решает она. – До вечера опять запылите на своей стройке.
На улице моросит. Красные флаги над булочной намокли и обвисли вокруг древков. Продавщица в белом халате выставляет у двери ящики с бутылками, а мальчик из соседнего дома разгоняет лужу щёткой, стараясь направить воду под ноги прохожим. Серый «Москвич» стоит у бордюра, Гена сидит за рулём и курит, высунув сигарету в щель окна.
Пока серый «Москвич» ждёт у входа, коммивояжёр с пуговицами наблюдает из столовой, как я сажусь за Ковальчуком. К обеду водитель и пассажир машины станут сотрудниками уголовной полиции, офицерами из Берлина или вторым русским инженером. Медь в слухах обязательно останется при всех вариантах.
Ковальчук оборачивается с переднего сиденья. Он в том же костюме, что ночью, только рубашку сменил. Под глазами лежат две тяжёлые складки от недосыпания.
– Слушайте внимательно. Записной книжки Крамера вы не видели. Имя услышали от Биндера перед смертью. Про мюнхенский номер знаете от нас. Про часы, Доктора и Вайса не знаете ничего.
– Кто разговаривает с немцами? – спрашиваю я.
– Пока Лоренц разговаривает именно с нами. Кранц разговаривает со всеми сразу и очень хочет, чтобы к обеду остался один виновный, желательно западный.
– А если не найдётся?
– Тогда у него есть советский инженер, которого многие видели с пистолетом.
Гена перестаёт смотреть в зеркало.
– Там половина стройки видела человека с пистолетом, – напоминает он. – Только не советского инженера.
– И его тоже видели достаточно людей, тем более он два раза стрелял, – вздыхает майор.
– Гильзы?
– Четыре от «Макарова». Два раза стрелял я, два – вы. Сам пистолет у Гурьева. Ещё есть сторож, собака, кусок рукава, кровь в угнанной машине и труп гражданина ГДР, которого мы целую неделю прятали от органов ГДР на государственной стройке ГДР. Картина получается довольно богатая для разноса, потрепать нам нервы могут вполне.
– Немцы установили Биндера?
– Вчера днем. Лоренц прислал фотографию в «Заксенверк», дежурный мастер узнал. Теперь они настойчиво выясняют, почему всеми разыскиваемый технолог жил под прачечной лучше, чем некоторые рабочие в общежитии.
«Да, след очень конкретный, вопросов будет много, – вздыхаю я. – И по‑другому было сделать никак, только теперь пришла пора отвечать за всю информацию, полученную от Биндера. И еще неизбежно делиться ей с Лоренцом».
«Москвич» сворачивает на Грюнауэр‑штрассе. Навстречу идут люди ранней смены – мужчины с жестяными термосами, женщины в одинаковых синих платках. Один рабочий поднимает руку, Гена отвечает коротким гудком. Его автомобиль уже обзавёлся собственной общественной жизнью, которая известна половине города.
На стройке воскресенье чувствуется не по тишине, а по звукам, которым здесь не полагается быть. Вместо лебёдки хлопает бельё на ветру. Вместо молотков слышны шаги следователя по пустому коридору. В заселённом блоке играет радио, передают утренний концерт по заявкам. После каждой песни диктор читает имя человека, которому её заказали, поэтому ни разу не торопится.
У ворот стройки стоят две машины народной полиции, чёрная «ЭМВ» Кранца и ветеринарный фургон. Рабочих пропускают по удостоверениям, каждый, пройдя пост, замедляет шаг возле прачечной и получает окрик прораба. Кран уже работает, над двором медленно плывёт лестничное звено, с него стекает дождевая вода.
– Что говорит Гурьев? – спрашиваю я.
– Говорить правду там, где она не вредит. В остальных местах – не проявлять литературного таланта, – предупреждает Ковальчук.
– Это он обо мне? – удивляюсь я.
– Это он обо всех нас.