Страница 94 из 111
Глава 20
Ночь они провели на пустынном скалистом берегу, а на следующий день благополучно преодолели горные хребты и перебрались через реку, минуя крайне опасные участки отмелей Литу. За ними уже ожидало большое судно – это оказались люди Мужун Цзинхэ.
Когда принц под предлогом нежелания расставаться с Мэй Линь на десять с лишним дней заперся в своих покоях, он на самом деле покинул Цзинбэй: сначала вернулся в каменный лес в горах Чжуншань, а затем занялся подготовкой к различным непредвиденным обстоятельствам. В числе прочего – велел держать наготове судно ниже отмелей Литу. И предусмотрительность принца себя оправдала.
На судне, которое будто бы преодолевало тысячу ли в день, Муе Ломэй впервые почувствовала, что, возможно, ей стоит пересмотреть свое мнение о Мужун Цзинхэ – человеке, которого она считала уже безнадежным.
Едва принц согласился отпустить Мэй Линь, его настроение стало непредсказуемым: казалось, он изо всех сил сдерживает бурю эмоций. Окружающие даже дышали с осторожностью – ведь любое неверное движение могло повлечь за собой взрыв.
Стоя у окна, Мужун Цзинхэ смотрел на темно-зеленые горы и изумрудную воду, которые после отмелей Литу озарились мягким солнечным светом. Он думал о словах Цин Яня: «Дайте ей уйти», размышлял о событиях последних месяцев и грядущих переменах. С тоской и смирением он окинул взглядом плывущие по небу облака и резко отвернулся.
«Пусть будет так. Я отпускаю ее».
Оказавшись в незнакомом городе, Мэй Линь растерялась. Пятнадцать лет своей сознательной жизни она находилась под чужой властью, и у нее была одна цель – выжить и сбежать из Аньчана. После каменного леса она целиком посвятила себя уходу за парализованным Мужун Цзинхэ и тщетной борьбе с ядом, отравляющим ее тело. Сбежав из Цзинбэя вместе с Плешивым, она была уверена, что продолжит напитывать его нефрит. До сих пор каждое ее действие было продиктовано необходимостью, без права выбора. А теперь… Мэй Линь оказалась совершенно одна, без забот и принуждений. И перед внезапно обретенной свободой она почувствовала себя, как нищенка, которая вдруг получила несметные богатства и не знает, как ими распорядиться.
В Цзинбэй возвращаться было нельзя, да и потом, в такую лютую зиму даже в самых теплых южных землях не найти алых, словно заря, цветов – то есть туда, куда сильнее всего тянуло, путь был заказан, и то, что хотелось увидеть, было не сыскать. Поэтому она пустилась в скитания: преодолевала горные перевалы, переправлялась через реки, проходила города и небольшие поселения.
Однажды Мэй Линь обнаружила, что оказалась в знакомом месте, и вскоре, идя по тропе, вдруг осознала, что вернулась в Лаовоцзы. В груди защемило, и ноги сами понесли ее к тем домикам, где она провела какое-то время.
Прохожие смотрели на нее удивленно и участливо, пытались расспросить, как у нее дела, но Мэй Линь лишь молча улыбалась в ответ.
Она толкнула калитку и затворила за собой.
Все осталось на своих местах – даже окно было по-прежнему распахнуто, как в день ее ухода. Одеяло на лежанке было небрежно откинуто, словно спавший здесь человек ненадолго вышел и вот-вот вернется. Одеяла и часть подстилки рядом с окном пожелтели от воды – очевидно, за время ее отсутствия не раз лил дождь.
В полузабытьи Мэй Линь вновь увидела, как он лежит у окна, улыбается и смотрит так спокойно, почти нежно…
Ее охватила сильная дрожь. Ухватившись за край лежанки, она медленно села. Слезы жемчужным водопадом хлынули по щекам, в ушах же с пугающей ясностью зазвучали его слова:
«Ты моя женщина. И ни за кого не выйдешь, кроме меня».
«Ван не наказывает тебя – напротив, все еще хочет взять в жены».
«Ты дочь продажной женщины…»
«Сегодня я сам проведу свадьбу для тебя и Цин Яня».
Мэй Линь не знала, каково это – рыдать во весь голос. Она всю жизнь подавляла душевную боль – и даже теперь, когда так хотелось завыть, могла лишь беззвучно ронять слезы.
Идти было некуда, и она осталась в этой деревне.
Мэй Линь перестирала отсыревшие постельные принадлежности и просушила их на солнце. Затем растопила очаг, забралась под одеяло и пролежала до рассвета, так и не сомкнув глаз. Наутро она достала из сундука свои вещи – и тут же закрыла сундук, чтобы не видеть то, что принадлежало ему. Отмерив кусок бирюзовой хлопковой ткани, девушка стала учиться шить зимнюю одежду.
Иногда к ней заходили местные – и спрашивали, что случилось с ее мужчиной. Мэй Линь с улыбкой рассказывала, что оставила его с хорошим лекарем. Как только он поправится, то вернется. Возможно, из-за того, что она давно не употребляла дурман с корнем репы, голос постепенно начал возвращаться, и хотя он был хриплым, слова можно было разобрать.
Соседи списывали хрипоту на простуду и не придавали этому значения. Видя, с каким оживлением она говорит о возвращении своего мужчины, они тоже начинали радоваться за нее.
Он вернется… Мэй Линь так часто повторяла эти слова, что и сама себе поверила. Девушка то и дело поглядывала на горную тропу за изгородью и представляла, как он появится там в закатных лучах, со следами от цветов и диких трав на одежде.
«Если будут силы – весной вернусь в Цзинбэй», – решила Мэй Линь одним ранним утром, когда, стирая иней с края колодца, увидела в воде отражение своего осунувшегося лица. Однако она понимала, что теперь хочет туда не только затем, чтобы увидеть цветы на склонах гор. Возможно, если слишком долго лелеять свою мечту, она непременно сбудется – но не совсем так, как хотелось изначально.
В двадцать девятый день последнего лунного месяца
[33]
[Канун китайского Нового года.]
солнце так и не выглянуло. А когда спустились сумерки, то горную деревушку, словно одеялом, окутало легким туманом.
Мэй Линь готовила – по дому расползался густой аромат жареного кабана. И тут сквозь неподвижный туман прорезался топот копыт. Он все приближался, отзываясь в груди, и девушку прошиб холодный пот. Мэй Линь пыталась не обращать на звук внимания – положила в котел вымытые овощи, перемешала пару раз, но не утерпела: сняла котел с огня, вытерла руки и вышла.
В синеватых сумерках на горной тропе показался всадник. Его накидка, подхваченная ледяным ветром, развевалась за спиной, словно грозовая туча. Мэй Линь наблюдала, как он останавливается у калитки. На душе у нее было удивительно спокойно. Она ведь знала, что он вернется. Только зачем?..