Страница 47 из 111
– Но Мэй Линь мне не по душе. Я люблю первые цветы – те, что пестрым ковром покрывают горы во втором месяце. Зови меня Чунь Хуа
[17]
[Буквально – «весенние цветы». В оригинале новелла называется «Уныние весенних цветов».]
.
– Мэй Линь… Чунь Хуа… – Мужун Цзинхэ повторил оба имени, потом с улыбкой несколько раз назвал ее Чунь Хуа и вдруг вцепился зубами ей в ухо. От этого укуса Мэй Линь стало щекотно и сладостно. Она не сдержала смеха, обмякла и плюхнулась на землю.
Они то двигались, то останавливались, иногда перебрасывались ничего не значащими словами… И вдруг, пока Мэй Линь в одиночку ползла вперед, бескрайний вроде бы тоннель закончился – да так внезапно, что она на мгновение растерялась.
Девушка стояла на коленях и всматривалась во тьму за пределами тоннеля. Даже с факелом видно было лишь каменную лестницу, ведущую вниз. Остальное поглощала непроглядная чернота.
Придется спуститься еще ниже… Что же их там ждет? Страшно представить.
Оглядевшись, Мэй Линь воткнула факел в щель между камнями и поползла обратно. Но стоило ей оказаться на середине пути, как огонь погас и мир вокруг мгновенно утонул в кромешной тьме.
Мэй Линь вздрогнула, но не стала возвращаться, чтобы вновь зажечь факел, а продолжила ползти к Мужун Цзинхэ. Лишь когда девушка нащупала его теплое тело, прислоненное к стене, ее сердце наконец успокоилось.
– Почему факел потух? – спросил принц, почувствовав ищущие касания ее рук. Когда погас свет, его с головой накрыло тревогой. Он знал, что Мэй Линь не бросит его и не уйдет одна, но все же в этой бездонной тьме разум непроизвольно рисовал самые мрачные картины.
Возможно, потому, что в темноте все чувства обострились, Мэй Линь показалось, будто обратный путь дался ей тяжелее, чем прежде. Успокоенная звуком его голоса, она не предложила сразу пойти дальше, а просто прислонилась к стене рядом.
– Наверное, сквозняк, – выдохнула девушка и почувствовала, что глаза слипаются.
– Мы уже у выхода? – сразу догадался Мужун Цзинхэ. Иначе откуда здесь взяться ветру?
– Угу… снаружи, наверное, очень просторно… Но ничего не разглядеть… одна только… лестница… вниз… – бормотала Мэй Линь, погружаясь в дрему.
Понимая, что она устала, Мужун Цзинхэ наклонил голову, чтобы коснуться ее лба, но плечи мешали. Тогда он шевельнул рукой и слегка потянул изодранный подол ее одежды.
– Эй, не засыпай, – выдохнул принц.
Если она уснет, он останется один в бездонной тьме, и это будет невыносимо.
Брови Мэй Линь дрогнули. Она медленно сползла вниз по стене, положила голову ему на плечо и невнятно пробурчала:
– Дай мне… прикорнуть… ненадолго…
Мужун Цзинхэ помедлил, снова дернул ее за подол и неохотно сказал:
– Тогда… тогда обними меня.
Только так удалось бы избавиться от страха перед всепоглощающей темнотой. Он сразу этого захотел, когда она только вернулась, но не осмелился попросить.
Слишком сонная, Мэй Линь раздраженно фыркнула, но все же решительно обняла его за талию и всем телом скользнула в его объятия. Через мгновение послышалось легкое ровное сопение.
Чувствуя тепло и тяжесть ее тела, Мужун Цзинхэ наконец успокоился. Вслед за этим и к нему подступила дремота, которая медленно перешла в сон, на редкость крепкий.
Сколько они так проспали, неизвестно. Первой проснулась Мэй Линь – и обнаружила, что лежит прямо на Мужун Цзинхэ. Видимо, они вдвоем незаметно сползли на землю, а он даже не подумал разбудить ее. Поразительно.
Стоило ей пошевелиться – и Мужун Цзинхэ тоже проснулся, вяло пробормотав:
– Который сейчас час?..
Произнеся эти слова, он окончательно пришел в себя и, пытаясь вглядеться в черноту вокруг, ощутил странную опустошающую растерянность.
Мэй Линь помогла ему сесть, а потом достала огниво и зажгла огонек. В дрожащем пламени они встретились взглядами – и только когда свет, словно жизненная сила, проник в их сердца, девушка погасила его.
– Может, снаружи как раз солнце светит, – сказала она и, положив Мужун Цзинхэ на спину, поползла к выходу.
Мэй Линь уже давно сбила колени и локти в кровь, и раны успели покрыться коркой. Теперь она снова их разодрала, и ее до самых костей пронзила боль. Девушка пожалела, что позволила себе отдохнуть: лучше бы добралась до выхода одним рывком, пока еще не было так больно.
Но хуже всего этот бесконечный, липкий мрак.
Не только ей приходилось нелегко: ноги Мужун Цзинхэ, волочившиеся по земле, стерлись до мяса. Впрочем, он привык к боли от разорванных меридианов и на такое уже не обращал внимания.
После долгих мучений они наконец добрались до выхода из тоннеля, и Мэй Линь вновь зажгла факел.
Тьма была такой вязкой – казалось, что в ней можно утонуть. Поэтому, когда снова вспыхнул свет, пусть даже слабый и прерывистый, путники почувствовали, будто их спасли.
Мэй Линь достала из узелка, который сделала из верхней одежды, бамбуковый сосуд с водой. Они по очереди напились, а затем поделили остатки запеченного батата. Оба давно потеряли счет времени, поэтому отдыхали, когда уставали до изнеможения, а ели, когда умирали с голоду.
Опираясь на каменную стену, Мужун Цзинхэ с трудом глотал холодные, липнущие к горлу клубни и разглядывал уходящую вниз лестницу, казалось, грубо вырубленную прямо в скале. Узкая, крутая, уже через две-три ступеньки она терялась во мраке. Что там внизу или по сторонам – не угадаешь.
«Что же за проклятое место?» – задумался он.
Можно предположить, что это тайное убежище хусцев… Но откуда у них нашлись ресурсы построить такой тоннель в ту пору, когда бушевала война? Может, все это возведено еще при прежней династии, во времена ее расцвета? Но зачем? Тупиковый тоннель не годится ни для бегства, ни для разведки. В чем его предназначение?..
Увидев, как нахмурился Мужун Цзинхэ, Мэй Линь решила, что он подавился, и поспешила подать ему воды. Он не стал отказываться, сделал пару глотков и сказал:
– Зажги еще один факел и спустись вниз. Но не уходи далеко. – Помолчав, он добавил: – Будь осторожна.
Мэй Линь и сама собиралась это сделать: ей было неспокойно и хотелось поскорее исследовать окрестности.
Она оставила Мужун Цзинхэ один факел, а другой взяла себе. Сначала девушка осмотрелась: лестница была лишь немногим шире тоннеля, а по обеим ее сторонам поднимались отвесные стены. Больше в темноте ничего было не разобрать.