Страница 105 из 111
Она не ожидала, что воскреснет, и хотя еще не могла свободно двигаться, чувствовала себя намного лучше, чем прежде. Более того, теперь все ее тело испытывало небывалую легкость.
– А благородный гу еще внутри меня? – спросила Мэй Линь. Приняв столько страданий от этого паразита, она теперь не знала, что и думать об этом.
– Конечно, нет, – улыбнулся шаман. – Когда ты очнулась, он превратился в живительную энергию в твоих меридианах.
Мэй Линь вздохнула с облегчением, ощущая неведомое прежде спокойствие. Повернувшись к окну с узорчатой резьбой, она почувствовала ласковое дуновение теплого, нежного весеннего ветерка, и уголки ее губ дрогнули.
Так он стал императором… Он всегда хотел стать императором. Вот почему он собирался жениться на Муе Ломэй и не позволил Мэй Линь стать его женой. Разве найдется император, готовый взять в жены такую, как она, – безродную простолюдинку? Но почему он все еще ее держит здесь? Мэй Линь внезапно заволновалась. Если сейчас вся Поднебесная принадлежит ему, то разве он не станет еще более бесцеремонным и деспотичным?
Мужун Цзинхэ наотрез отказывался признать, что его душа трепещет при мысли о встрече с ней.
Однажды, завершив утренний прием, он увидел у ворот зала Тайхэ стражника из сада Мяньчунь. Сердце императора ухнуло вниз от испуга, что с Мэй Линь что-то случилось. Но, заметив на лице стражника улыбку, он пришел в себя. А когда тот сообщил Мужун Цзинхэ, что девушка очнулась, он, даже не сменив парадную одежду, тут же бросился к ней.
Сад находился за пределами дворца. Бежать туда в таком виде означало устроить переполох в столице. Цин Янь, поняв, что не в силах его удержать, тут же распорядился подготовить колесницу.
Добравшись до сада, император долго медлил перед входом в покои Мэй Линь. В конце концов, так и не решившись войти, развернулся и пошел обратно.
Цин Янь, который сопровождал его, был ошарашен его поведением, но потом понял, что государь решил переодеться.
После покорения Сияня и возвращения в столицу, помимо утренних аудиенций, Мужун Цзинхэ все свое время проводил в саду Мяньчунь. Поэтому там у него было несколько смен одежд. Переодевшись в голубой парчовый чанпао, император снова подошел к покоям Мэй Линь. Понимая, что откладывать больше нельзя, он поднял голову, выдохнул и вошел внутрь.
Мэй Линь была одна. Как и прежде, глаза ее были закрыты, и она спала глубоким сном. Мужун Цзинхэ растерялся, и все его бурные чувства – трепетное ожидание, мучительное волнение и радость от ее пробуждения – сразу утихли, сменившись глубокой печалью. Он подошел, сел на краешек кровати и, проведя пальцами по ее лицу, нагнулся и поцеловал.
Мэй Линь сквозь сон ощутила на лице влажное прикосновение и проснулась. Еще не очнувшись от дремы, она открыла глаза и увидела то, что не забудет до конца своих дней, настолько невероятным было это зрелище. Человек перед ней, даже будучи полностью парализован или измучен болью, разъедающей тело, даже когда жизнь его висела на волоске, не терял самообладания и осыпал ее колкостями. Она не помнила, чтобы он показал хоть каплю уязвимости или беспомощности. А теперь его лицо искажено страданием… она что, все еще спит?
– Почему ты плачешь?
От ее слов мужчина, склонившийся над ней в порыве нежности, замер, а затем резко отпрянул, как от раскаленного железа, и поспешно отвернулся.
Мэй Линь протерла глаза и медленно села. Вскоре после своего возвращения она почувствовала усталость, потому решила немного поспать. И не ожидала, что, проснувшись, увидит его… да еще таким.
Казалось, с их расставания, когда Мужун Цзинхэ срочно отправился в Наньюэ, прошло всего дней двадцать, не более.
– Тебе показалось. – Он снова повернулся к ней. От слез не осталось и следа, но его покрасневшие глаза и хрипота в голосе выдавали то, что он не желал признавать.
Мэй Линь заметила, что он, несмотря на свой спокойный вид, не мог скрыть смущение и напряжение. Подумав немного, она решила не смущать его дальше и, вспомнив о чем-то, поспешно встала с постели.
Ей казалось, что она двигается быстро, но со стороны ее движения выглядели медленными и скованными. Мужун Цзинхэ слегка нахмурился, сразу оказался рядом и подхватил ее на руки.
– Что ты собираешься делать?
Мэй Линь вздрогнула. Она хотела поприветствовать его почтительным поклоном, ведь как-никак он теперь император. Но кто бы мог подумать, что, не успев ступить на пол, она окажется в его объятиях. Поэтому она решила притвориться, что не поняла, в чем дело.
– Я так долго спала. Хочу пройтись.
Мужун Цзинхэ посмотрел на нее недоверчиво, но все же достал из шкафа у кровати накидку, хорошенько укутал девушку, а затем на руках вынес наружу.
– Ладно… я сама могу идти, – безнадежно возразила Мэй Линь: она ведь не беспомощная калека.
Она растерялась: как теперь к нему обращаться? По имени? «Господин»? «Ваше величество»? «Ваша светлость»? Первые два обращения уже нельзя было использовать, а последние два вызывали у нее странную неловкость, и слова застревали в горле.
– Хм, – только и сказал Мужун Цзинхэ, но не выпустил ее, а прижал еще крепче, так что она почувствовала, как сильно бьется его сердце. Откуда ей было знать, о чем он в тот момент думал. «Я несколько дней носил на себе мертвое тело незнакомой женщины, тебя-то я буду носить на руках столько, сколько захочу». Конечно, о том унизительном эпизоде она никогда не должна была узнать.
Дойдя до внутреннего дворика, он наконец опустил ее на резную кушетку, которую слуги поставили прямо под аркой из цветущих роз.
Но Мэй Линь и не думала лежать спокойно. Она тут же приподнялась, опираясь на подлокотник, и вдруг обнаружила, что на ней нет обуви. Растерявшись на миг, девушка опустила босые ноги на шерстяной ковер, расстеленный под цветочным навесом.
Через мгновение подали туфли, Мужун Цзинхэ принял их и наклонился, чтобы лично обуть Мэй Линь, отчего та опешила и отдернула ноги, спрятав их в складках одежды на кушетке. Подняв голову, она с удивлением узнала в слуге, подавшем обувь, Цин Яня. Он совсем не изменился. Она широко ему улыбнулась.
Цин Янь ответил ей легким поклоном, улыбаясь одними глазами.
– Цин Янь, возвращайся во дворец и принеси доклады, – громко приказал Мужун Цзинхэ с легким недовольством в голосе.