Рывок в будущее

Да, у нас есть языковые дни. Через день мы говорим в семье на русском и на немецком языках. С детьми тоже. И со слугами. Они тоже учат и немецкий, и правильный, с моей точки зрения, русский язык. Точнее его вариант из будущего. И в школах моих «цифирных» преподают детям именно этот вариант. Язык будущего. В грамматику Адодурова – Ломоносова я его весь не всунул. Артачатся местные. Непривычно им. Пришлось, чтобы не забыть родную речь, даже для себя самого правила и словарик записать. А то у самого «экзерциции», «лошка», «зело» и «понеже» уже незаметно в речь проскакивают.

Во всех смыслах.

А еще мы раз в неделю, в «свободный день», по очереди говорим на французском и английском. Два дня в месяц на каждый язык. Дети и слуги тоже. Такая вот у нас программа просвещения народных масс.

Лина вздохнула и покачала головой.

– «Русский день» – он там. За дверью. В супружеской постели я говорю с любимым на том языке, на котором говорит любовь в моем сердце.

Целует в губы. Осторожно прижимается. Живот мешает. Да, мы ждем третьего ребенка. И я не уверен, что успею вернуться из «командировки» к родам. Точнее, даже уверен, что не успею. Тут, как-то нет самолетов, а армия по дорогам движется долго.

Но не ехать я не могу. По многим причинам. Я, вообще, с трудом добился от Матушки дозволения на сей вояж. Шесть лет она меня не подпускала к армии на пушечный выстрел. И лишь сейчас согласилась. И велела усилить охрану Лины и Павлика.

Династия не должна прерваться.

Ни на миг.

Но и она понимает, что не может цесаревич-наследник прятаться за женскими юбками. Если не дай бог что, то свалить нового императора, без опоры его на армию и флот, очень просто. Лисавета слишком дорожит Империей, чтобы такую бомбу заложить под будущее царствование. А мыслит она если не столетиями, то точно десятилетиями вперед. Маленький Павлик тому доказательство.

– Наконец-то я увижу твой родной Дармштадт.

Лина вздохнула.

– Столько лет прошло. А как будто вчера уехала.

Целую ее висок.

– Не жалеешь?

Рассудительность Каролины и тут взяла верх.

– Даже если не привязывать вопрос к тебе, то, так или иначе, мне все равно нужно было бы выходить замуж и уезжать из отчего дома. Всех наших дочерей ждет то же самое. Наталью нашу. У нас с тобой все счастливо сложилось. Мы даже поженились по нашему желанию, а не по желанию родителей моих или Матушки. Это редкость для кронпринцев и принцесс. Нас обычно ни о чем не спрашивают. Продают, как скот. Мы даже имена для своих детей выбирать не можем. Или я вот, Екатерина Алексеевна. Мое мнение кто-то спросил? Или твое? Может, мы не хотели это имя? Молчи и улыбайся… Спасибо, хоть частным порядком я все еще Лина…

Она говорила опасные вещи, но она была права. Наше мнение Матушку часто не интересует. Мы чуть свободнее крепостных, у которых мужа продают одному барину, а жену с детьми другому…

А я ведь так хотел дочь Наталью назвать Ольгой…

Какое это имеет значение?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 января 1748 года

– Я вернусь к тебе.

Ответное:

– Я люблю тебя.

– И я люблю.

Лина плачет. Расставание – тяжелая штука.

– Иди, любимый. Долгие проводы – долгие слезы, как говорят в народе. Fac quod debes, fiat quod fiet. Я буду ждать тебя.

Целую жену. Решительно разворачиваюсь и выхожу не оглядываясь.

– Государь.

– Все готово?

Полковник барон Мюнхгаузен кивнул.

– Да, государь.

Киваю. Командую своим кирасирам:

– По коням, господа!