Рывок в будущее

– Петр Федорович, – говорит Ласси, – голландцы навстречу ударили, пора бы свет переносить, а то слепит их.

Киваю. Что-то я замешкался.

– Командуйте, Петр Петрович, – отвечаю, – перенесем южнее, Ливену сейчас там нужнее будет подсветка.

– Да, там д’Альбер, он опытен биться ночью, – соглашается генерал-фельдмаршал.

– Ну вот мы его и выведем на свет, – пытаюсь пошутить. Надеюсь, что шучу не слишком нервно.

Ошеломить – значит победить. Сегодня нам удалось ошеломить. Но это всегда только половина победы. Боем в эти времена трудно управлять, да еще в предрассветный час. Там внизу, у Маастрихта, у каждого своя война и своя победа.

– Соединились с голландцами.

– Артиллерия центра захвачена.

– С левого берега начинают палить.

С каждой минутой прилетают вестовые и приносят новые сообщения.

– Петр Петрович, – спрашиваю наставника своего, – может. пора Нартову выступать.

– Рано, Петр Федорович, сначала пусть наши пройдут город и расположатся за Адскими воротами.

Верно. Спешу. Мы беспорядочный обстрела потерпим, а вот нашим штурмам на левом берегу нужно будет шанс дать.

– Можем единорогами поддержать, – советует Ласси.

– А не далеко?

– Немного, но мы на стоаршинном возвышении.

Киваю.

Ласси распоряжается. Собственно, он и ведет это сражение. Я тут так, лицом торгую. Придаю солидности бою. Мало что от меня сейчас зависит.

Наша экспериментальная батарея начинает пристрелку.

И вижу, что начинает доставать! Не всегда. Половина ядер и бомб достается Маасу. Но французы переносят огонь «на батареи противника». Они не могут знать дальность наших гаубиц. Потому палят туда, где должны быть, по их мнению, наши орудия. А там как раз генерал-лейтенант д’Альбер де Люин пытается организовать контрнаступление.

Старик Мориц пороха не щадит. У нас не нашлось бы столько для этого фланга сражения. Ну что ж, «туман войны» порождал и не такие недоразумения. «Дружественный огонь» никто не отменял.

Видит эту пальбу и фон Левендаль. У него сейчас тысяч пятнадцать под рукой. Но по ним уже бьют со стен фортов, бьют захваченные нами французские орудия и наша, спустившаяся неспешно с гор артиллерия.

– На юге враг сдался, – приносит благую весть новый гонец.

– Генерал д’Альбер? – не успеваю договорить.

– Убит, – выдыхает измазанный в грязи, изможденный, но радостный боец.

Ну что ж, не одному же д’Артаньяну (то ли генералу, то ли маршалу, не помню) под этими стенами погибать. Вот и герцог де Люин присоединился к реальному графу-мушкетеру.

– Молодцы, – говорю кивая, и Александр Бакарович забирает очередного «Фидиппида» на отпаивание. Не битва при Марафоне. Гонцов тоже беречь надо.

Другой курьер что-то доносит Ласси. Слышу, как тот посылает к Нартову. Похоже, что скоро наши ударят с голландцами из Адовых ворот в сторону форта Петр. А значит, им нужен шум для отвлечения.

Ракеты мы до ума не довели. Но они уже втрое от своих будущих майсурских сестер дальше летят. И с таким скоплением противника у левого берега нам не критично их большое рассеивание.

Залп. Залп. Залп.

Мысленно вижу радостное лицо Степана Андреевича. Он с таким о первом полноразмерном планере докладывал и об их с Катариной первенце. Двое уже у них. Родит жена его, пока мы в походе. Лишь бы сам счастливый папаша не полез перезаряжать. А то как мне потом Кате в глаза смотреть? Да и нет у меня пока никого лучше для освоения неба.

Кажется, что и удар на форт Святого Петра удался. Надеюсь, принудим французов к отступлению.

Вижу за спиной, за холмами выглянуло солнце. Для бывшего русского генерал-аншефа Левендаля наступает последняя фаза сражения. Его войска прижаты к бурлящим Корбервегу и Маасу. И первые лучи солнца заменят нам сейчас прожектора для ожидаемого, конечно, им с востока вторжения. Но солнце будет светить нам в спину, а им в глаза. Такое вот у нас светоносное сражение…

– Пан Александер, – обращаюсь я к Понятовскому.

– Так, ваша цезорска высокошьч, – с надеждой в голосе отвечает поляк.

– Скачи к Георгу, передай ему и Карлу Иерониму, что ваш час настал, нужно переплывающих французов с правого берега Коберверга сбивать.

Польский ротмистр козырнул и умчался к прикрывавшим нас за ручьем с севера «имперским добровольцам». Польский полуэскадрон тоже там. Начальствовал над волонтерами мой младший шурин принц Георг Вильгельм Гессен-Дармштадтский, а командовал выросший уже до полковника гвардии барон Мюнхгаузен. Самое их время ловушку захлопнуть.

Поднимаю апризматический бинокль. Вид дает четкий, но тяжеловат. Лучше его и лорнета Геннингера пока ничего не смог презентовать. Но старается Кондратий Иванович. Он долго сидел без дела. Однако руки помнят.

Наблюдаю за добиванием французов. На нашем берегу, конечно. Надо отдать должное Морицу Саксонскому: отбили французы нашу вылазку из крепости. Но, похоже, что у него теперь и на левом берегу проблемы с артиллерией. Правый берег был к утру наш, четверть французского войска и треть пушек нами уничтожены или захвачены. У нас же выбыли безвозвратно две тысячи воинов. У голландцев до тысячи. В основном в последней вылазке. Госпитали полны. Раны, ушибы, переломы, вывихи. С учетом гарнизона, преимущество под Маастрихтом стало наше.

Отдаю адъютанту бинокль. Понукаю коня. Неспешно спускаюсь к городу.

– Поздравляю вас со славной викторией, ваше императорское высочество, – приветствует меня Ласси у ворот Маастрихта.

– Спасибо, Петр Петрович, – отвечаю устало, – но это прежде всего ваша и солдат русских виктория.

Останавливаю рукой попытку возразить. Ничего бы я без Ливена и Ласси сегодня не навоевал. Да и без лежащего сейчас с инсультом в Санкт-Петербурге Репнина. Мне, конечно, сто лет. Но я по-настоящему, как деды или как мои отец и младший сын из прошлой жизни, не воевал. И уж точно не планировал баталий. Бебут, конечно, теперь не только «Гельсингфорс взял», но «Маастрихт отстоял». Но это все солдатские сказки. Я инженер, а не генерал, и, возможно, это мое первое и последнее сражение. Как знать?

* * *