Страница 25 из 119
Она называет меня и Лину папой и мамой. Мы уже устали объяснять, что это не так. Но сердцу ребенка не прикажешь. Она так нас видит. Родителей своих она и не помнит. Брата старшего и сестру тоже.
Катенька кормит меня засахаренными вишнями.
Я жую и киваю ей благодарно. Она счастливо прижимается к моей груди.
«Приезжай. Я жду».
У меня глаза на мокром месте. У Лины тоже.
Господи, какая светлая девочка. Умная и красивая. За что к ней так несправедлива судьба?
* * *
Скачу по полу гостиной на четвереньках. Катя на мне верхом. Смеется своим странным смехом. Она не слышит своего голоса, и ей трудно контролировать то, чего она не понимает. Мы ее учим, но трудно научить контролировать голос, если ты его никогда не слышала и не понимаешь, как он звучит вообще
Глухонемые часто общаются со слышащими письменно, хотя вполне могут говорить вслух. Просто к их голосу нужно привыкнуть.
Катя – вовсе не глухонемая. Она слышит. Плохо и не все. Себя она не слышит. Разве что через кости черепа. Перепонки если еще не умерли, то почти на пути. Мы делаем, все, что только возможно. И мы, и нанятые нами специалисты.
«Падаю на бок» и переворачиваюсь на спину. Катенька с хохотом пересаживается мне на живот и начинает меня щекотать.
Я, играя, верчусь и делаю вид, что мне щекотно.
* * *
Идиллия.
Мы с Катей рисуем углем. Лина читает Ташке книжку со стихами. Рукописную. Есть типографская, но эту написала она сама. В смысле, собственными руками. В высшем свете до сих пор гадают, кто скрывается под псевдонимом «Агния Барто», что переводчиками выступили цесаревич и великая княгиня. Стихи, конечно, «наши с Линой». Удалось ее как-то на игру в рифмы развести. Так «случайно» у нас книжка и появилась. Детям нравится. Взрослые умники ошибки находят. Но немцы же мы. Что с нас взять? Как умеем, так и переводим. Кого? Поезди по Европам и поспрашивай.
У нас ярко, тепло и хорошо.
Читать у нас дома все любят. Но со свечами чтение зимними вечерами – похороны глаз. Вот я и вспомнил о «лампах с наддувом» француза Аргада или Арганда. Решив что не стоит его озарения ждать, года полтора назад я «изобрел» «астральную лампу». Светит не хуже «лампочки Ильича». Лампа эта уже на моих мануфактурах и в домах. Она и в Зимнем на балах теперь светит.
Стоит
дорого
. Как и все у меня для высшего света.
– Все равно его не брошу! Потому что он хороший, – завершает Екатерина Алексеевна.
Таша радуется. Катя меня весело мучает. Полуторогодовалый Павлик тоже смеется вслед за сестрами.
Наконец, дети нас отмучили и отпустили с миром, занявшись друг дружкой.
– Дорогая, тебе чаю налить?
– Так поздно уже, не усну я с твоего чая, Петер, – отвечает жена. – Ты сам говорил, что нельзя сейчас много мне.
Киваю. Говорил.
– А зеленого, Линушка? – уговариваю супругу.
– Ну если зеленого, – вздыхает она, – тогда и детям немного налей, нет лучше им сока, Пауль чай не любит.
Киваю. Какая же она у меня красивая. И умная. Повезло мне с женой.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 7 января 1748 года.
– Счастье. Ты – мое счастье. Спасибо Господи, за тебя…
Горячий шепот любимой.
– Я так волнуюсь. Ты уезжаешь. Как я буду без тебя…
Жаркий поцелуй. Долгий и вкусный.
– Любимая, но я же вернусь к тебе.
– Это когда будет… Невыносимо долго…
– Я и раньше уезжал. Я, вообще, почти все время в дороге.
– Да. Но ты уезжал не на войну.
Целую успокаивающе.
– Ну не такая там и война. Так, паноптикум. Цирк уродцев. Там без меня есть кому командовать. Я лишь поприсутствую, как представитель России. А то нас забудут пригласить за стол переговоров по итогам войны.
Как Матушка в 1746 году договор подписала, а англичане стали на будущий поход денег выделять, мы с Бестужевым интересную комбинацию замутили. Если выгорит. Пока я об экипировке да новациях беспокоился, Репнин армию подготовил. Да вот слег после Новогодия с инсультом. Чуть с Матушкой не поссорился на Крещение, настаивая не добивать генерал-фельдцейхмейстера походом и заменить Василия Аникитича на Ласси, тот уже ходил туда в тридцать пятом годе. И успешно.
– Но там же есть генералы.
Да. Генералов да бригадиров со мной идет немало. Хоть я бы и полковников с майорами предпочел на их места брать. Не очень генералы новому учиться охочи. Но не все я решаю.
– Но там нет ни одного кронпринца на поле боя. Я буду далеко от битвы. Что может случиться?
– Да, ну ка, повернись, любимый.
Лина требовательно переворачивает меня на живот. Нежные поцелуи по всей длине рубящего шрама на спине.
– Ты тогда тоже сидел себе в палатке и не планировал умирать. О твоей личной битве у Гельсингфорса до сих пор слагают легенды участники событий.
Хмыкаю.
– Кто, например?
– Хотя бы твой Арцеулов. Он мне много рассказывал о той битве в ночи.
Смеюсь.
– Господи, нашла кого слушать! Арцеулова! Да он прибежал, когда меня уже убили!
Поцелуй в шрам.
– Не шути так, я тебя прошу. Умоляю. Не гневи Господа. Ты тогда выжил чудом. Меня не волнует, что ты убил тогда несколько нападавших. Это горе их и их жен. Ты – молодец. Но если бы ты погиб тогда ночью? Как бы я жила?
Переворачиваюсь назад и шутливо напоминаю:
– Дорогая, у нас сегодня «русский день».
Да, у нас есть языковые дни. Через день мы говорим в семье на русском и на немецком языках. С детьми тоже. И со слугами. Они тоже учат и немецкий, и правильный, с моей точки зрения, русский язык. Точнее его вариант из будущего. И в школах моих «цифирных» преподают детям именно этот вариант. Язык будущего. В грамматику Адодурова – Ломоносова я его весь не всунул. Артачатся местные. Непривычно им. Пришлось, чтобы не забыть родную речь, даже для себя самого правила и словарик записать. А то у самого «экзерциции», «лошка», «зело» и «понеже» уже незаметно в речь проскакивают.
Во всех смыслах.
А еще мы раз в неделю, в «свободный день», по очереди говорим на французском и английском. Два дня в месяц на каждый язык. Дети и слуги тоже. Такая вот у нас программа просвещения народных масс.
Лина вздохнула и покачала головой.
– «Русский день» – он там. За дверью. В супружеской постели я говорю с любимым на том языке, на котором говорит любовь в моем сердце.