Рывок в будущее

Ну, почти.

Здесь «1744» будут звать модель.

Мальчишки осерчали на девчонок. Леопольд умудрился уже второй самолетик на лету порвать. Мишка наседает. Савка же закрывает сестру и «сестру». Андрейка мал чтоб понимать. А у Савки, похоже, чуткое сердце.

– Мишка, кончать бузу! – кричит Разумовский.

– Идите новую модель смотреть, – говорю громко.

Назревавшая ссора сворачивается, и все дети бегут к нам вместе.

Подсохла. Под внимательным взглядом Нартова проверяю центровку. В фюзеляж приходится немного еще бумаги добавить. Готово.

– Степан, подержи мопса, – говорю Нартову.

Тот берет Лео на руки, и пес начинает его вылизывать. Катя смотрит на щенка. Тронув, подзываю ее. Руками объясняю, что сейчас вместе будем модель запускать. Она не сразу понимает, но радуется. Принимаю ее на плечо. Тяжеленькая уже. Поднимаю модель. Вкладываю ее в руку «дочки». Фиксирую своей. На попутный ветер запускаю.

Катя смотрит завороженно. И Мишка с Андрейкой, и Савка. И Андрей Григорьевич со Степаном. Да что уже там, и я сам. Ветер как по волнам несет мечту детства.

И моего. И их теперь тоже.

Не знаю, увижу ли сам. Но эти дети будут летать. Все для их счастья сделаю. После своих будущих наследников, конечно.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. 23 октября 1744 года

– С чем пожаловал, повелитель Зла и Дух Теней?

Корф, конечно, не знает о Булгакове, не знает о Гете, но смысл улавливает довольно точно. И черный плащ ему всегда к лицу.

– Я просто делаю свою работу, Петер. Ты же не выгонишь в ночь старого собутыльника?

– Николай, я всегда рад тебе. В конце концов, именно ты вытащил мою задницу из Голштинии.

Усмешка.

– И, заметь, доставил твою задницу в Петербург без единой царапины. Ты даже не отравился по дороге.

– О, да. Не то что покойный де Брилли.

Кивок.

– Да, скушал видно что-то скоромное. Не зашло в организм.

– Скоромное – это ты имеешь в виду ту лошадь, которая его лягнула, так что бедный французишка помер к утру? В организм не зашло, но организм ему напрочь отбило.

Граф пожал плечами.

– На все воля Божья.

– Так с чем пожаловал? Не поверю, что в гости или мимо ехал. А вот, кстати, и моя супруга. Дорогая, позволь тебе еще раз отрекомендовать подполковника графа Николая Корфа.

Лина кивнула.

– Здравствуй, Клаус. Отужинаешь с нами?

– Конечно. Почту за честь.

К итогу ужина я вновь повторил вопрос:

– Так что, Никки?

Граф промокнул салфеткой губы.

– Матушка хочет устроить встречу 1745 года от Рождества Христова в Ораниенбауме. То есть у вас. Со всеми гостями и всем, что причитается.

Интересное кино. С чего такая честь?

Дворец у меня большой, но я здесь проторчал все лето. Насекомых откормил. На зиму (пока Итальянский мой перестраивается) матушка, месяц как, отписала мне бывший дворец Остермана на Сенатской площади. А теперь, значит, привязывает меня здесь?

Корф завершил мысль:

– Вот

она

меня и прислала. В части поговорить и обеспечить безопасность.

Интересно, а

она

не могла мне это сказать лично? Я почти каждый день у нее бываю. Вчера вот крестили сестренку двоюродную мою – Анну. А тут вдруг целый Корф.

Опять игры. Опять. А Корф… Ну что Корф? Самый доверенный человек императрицы. Да и Ушакову пора на покой из его Тайной канцелярии.

– Никки, составишь мне спарринг с утра? Давно не было достойного партнера.

Граф с сомнением смотрит на меня.

– Только на тренировочных шпагах. Не на рапирах. Порежешься еще, а я потом буду краснеть перед Матушкой.

Киваю.

– Что ж, изволь.

Отпиваю из бокала.

Да, время летит быстро. Особенно в юности. Вроде только приехал, а уже скоро Новый год.

Год 1745-й.

Глава 3. Год испытаний

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 12 февраля 1745 года

Я смотрел в высокое окно. Прошло более полугода с момента катастрофического наводнения. Казалось бы – срок огромный. Тем более что столица не так чтобы уж сильно пострадала. Не термоядерный взрыв. Просто вдруг пришло много воды. Что такого?

Петербург до начала зимы так и не смог прийти в себя от шока и убытков. Зима покрыла все липким мокрым снегом. Всюду лед и тоска. Хорошо хоть Лина не ездит в столицу, ей на это все в ее положении смотреть совсем незачем.

А что я делаю здесь? Почему не под теплым крылышком любимой жены, а езжу сюда почитай через день из Ораниенбаума, как на службу?

Собственно, а почему «как»? Или вы полагаете, что наследники, герцоги и принцы не служат своему Отечеству и своей государыне? Пусть не к девяти утра, но, как сказал бы Иван Васильевич в фильме: «У нас рабочий день ненормированный!» Это в контексте: «Вы думаете, нам, царям, легко?» И ладно езжу, так я часто и на ночь остаюсь в Петербурге. И дел полно, и дорога бывает опасной. То грязь, то заносы, то лед, то-се.

А началось все прозаически. С «приглашения» Матушки «попить чаю». В Царском Селе. После великого потопа Лисавет старается вообще не посещать Петербург. Тем более на сносях, а потом и с младенцем. Ну куда тащить Анечку? В общем, «пригласила» меня царица.

Слово за слово. Как всегда. А потом вдруг (но какой-то «вдруг» я ожидал, зачем еще такие церемонии?) Матушка и говорит:

– Петруша, я тобой недовольна.

Смиренно спрашиваю:

– В чем завинил я перед тобой, Матушка?

– Любимый город, который основал и лелеял твой великий дед, подвергся разору и упадку, а ты и в ус не дуешь. Приехал пару раз в свой Итальянский дворец, а так и сидишь в своем Ораниенбауме. А хорошо ли это, Петруша? Мои и твои будущие подданные смотрят на тебя, оценивают. Спрашивают друг друга: «А хорош ли так цесаревич? Достоин ли править? Способен ли? Или он просто дурачок?»

Не то чтобы я ожидал такого наезда, но он напрашивался. Ответ, в принципе, у меня был.

– Да, Матушка, виноват. Смиренно прошу простить. Однако, Матушка, столицей и округой, которая пострадала от потопа, управляют назначенные тобой люди, и у меня нет сомнений в мудрости твоей державной воли.