Страница 54 из 86
— Милорд, если совет сочтет ваш приказ недействительным...
— Пусть пришлют это письменно. С подписями каждого.
Капитан помолчал.
— Вы понимаете цену?
Эррен посмотрел на него.
— Начинаю.
Рувик поклонился.
Не глубоко. Но честно.
Перед уходом он обернулся ко мне.
— Госпожа Тарн.
Я напряглась.
— Что?
— Пять лет назад я был в западном дозоре. Я не видел детскую. Не видел следы. Но подписал акт о вашем изгнании как свидетель исполнения приказа.
Я молчала.
— Тогда я думал, что исполняю закон.
— Все так думали.
Он принял.
— Сейчас я отнесу новый приказ.
— Исполните закон?
Рувик посмотрел на разорванные куски прежнего предписания на полу.
— Нет. Сначала посмотрю, кто назовет его незаконным.
Он ушел.
Дверь закрылась.
Только после этого Тивен выбрался из-под прилавка.
Не полностью. Сел на краю, держа одеяло на плечах.
— Он сказал, я живой.
Эррен повернулся к нему.
— Да.
— Все услышат?
— Я сделаю так, чтобы услышали.
Тивен подумал.
— Иста тоже?
— Иста тоже.
Девочка у печи смотрела в свою миску.
— Риварны не придут.
— Почему? — спросила Рута.
Иста пожала плечом.
— Они отдали.
Тихо. Буднично.
Гораздо страшнее, чем если бы она заплакала.
Я подошла к ней и села рядом, но не слишком близко.
— Может быть, не знали.
Она подняла на меня глаза.
— Седьмой тоже так думал.
Тивен опустил голову.
В лавке стало тесно от этих двух детских правд.
Эррен стоял между ними и дверью. Не господином. Не спасителем. Пока только человеком, который слишком поздно начал понимать, что некоторые семьи хоронят детей не потому, что их потеряли.
А потому, что так удобнее.
Вечером Медный Брод узнал о приказе.
Не весь, но достаточно.
Рувик действительно оставил копию в канцелярии. Потом у Марека. Потом, как выяснилось, Рута успела рассказать “только самым надежным”, а в Медном Броде надежными оказывались все, кто умел молчать хотя бы до следующего поворота улицы.
К ночи у лавки стало меньше шепота и больше людей.
Не толпа. Толпа была бы опасна.
Но Марек стоял у кузницы дольше обычного. Две женщины с верхней улицы принесли чистые простыни и не спросили, для кого. Старик с нарывом оставил у двери мешок картошки. Мать Малы принесла теплые детские чулки. Никто не входил без разрешения. Никто не говорил громко.
Люди боялись.
Но теперь страх стал не только моим.
И не только детским.
Харвик хотел сделать меня похитительницей, а детей — сомнительными тенями без права на имя. Вместо этого в городе появились две строки, которые уже нельзя было полностью стереть:
Тивен Драугар жив.
Иста Риварн жива.
Поздно ночью, когда Иста наконец уснула у печи, а Тивен снова забрался под прилавок, Эррен остановился у двери.
— Я должен поехать в Черный Кряж.
Я подняла голову от повязок.
— Сейчас?
— Нет. Не сегодня. Но скоро.
— Чтобы что?
— Чтобы открыть хранилище раньше Харвика.
Я посмотрела на него.
Вот она, следующая дверь.
Мы нашли записи. Нашли детей. Нашли след Харвика и семьи Кресс. Но украденный огонь, если верить тетради, находился в родовом хранилище Черного Кряжа.
В месте, куда имели доступ только глава рода, старший хранитель и ключники.
— Один ты не поедешь, — сказала я.
Эррен понял.
— Ты не можешь оставить детей.
— А ты не можешь снова идти туда без человека, который умеет видеть подделанные печати.
Он молчал.
— Но не сейчас, — сказала я. — И не без плана.
— Хорошо.
Тивен под прилавком тихо спросил:
— Ты уйдешь?
Эррен сразу повернулся к нему.
— Не сегодня.
— А когда?
— Когда Найра скажет, что можно. И когда ты будешь знать, куда я иду.
Тивен долго смотрел на него.
Потом кивнул.
Маленькое движение. Почти незаметное.
Но Эррен увидел.
И не сделал из этого победу.
Просто вернулся на свою лавку у двери.
Снаружи над нижней улицей висела темнота. Где-то в городе уже читали копии приказа. Где-то в Черном Кряже Харвик Морн, возможно, получал известие, что его имя больше не спрятано в тишине. Где-то Вирна Кресс снимала белые перчатки и, наверное, решала, каким голосом завтра говорить о заботе.
А в моей лавке двое детей спали под разными одеялами.
Один — с чешуей мертвого дракона в кулаке.
Вторая — с серым железом на запястье, которое нам еще предстояло снять.
И между ними, у двери, сидел дракон, который впервые заплатил за свое право защищать не чужим страхом, а собственной властью.