Страница 78 из 79
— Я думаю, что прольется кровь, — перебил я его. — Прольется море еврейской крови по всей Европе. На вашем месте я бы попытался связаться с теми, кто там остался, и предложил им перебраться в какое-нибудь другое место.
— Не думаю, что до этого дойдет, — улыбнулся Леман. — Гитлеру на войну понадобятся деньги, он не станет ссориться с нашими.
— Понадобятся, — кивнул я. — И он их заберет.
Мне стало откровенно неприятно находиться в этой компании. В действительности, кто из нас бандит? Они тут рассуждают о том, как война благоприятно скажется на экономике США, и никто не думает о том, сколько народа при этом погибнет. Плевать им.
— Я, кажется, вижу знакомого, — проговорил я, посмотрев чуть в сторону. — Пойдем Гэй, надо поздороваться.
Мы двинулись дальше, через толпу людей.
— Мерзкие какие, — прошептала мне на ухо Гэй.
— Да, это уж точно, — кивнул я.
— Говорят о войне, как будто это хорошо… Странно, что это тебя называют бандитом, а не их.
Я невольно улыбнулся. Ее мысли сходились с моими. Все-таки муж и жена — одна сатана, так, кажется, говорят.
— Мистер Лучано, — проговорил вдруг человек чуть в стороне.
Я повернул голову и увидел пожилого мужчина с усами и бородкой — что нехарактерно для нынешних времен, потому что модно ходить выбритым начисто — и с пенсне.
— Простите, мы знакомы? — спросил я.
— Мы не представлены официально, — он покачал головой и слегка улыбнулся. — Но я о вас слышал достаточно много в последние месяцы. Меня зовут Генри Моргентау, наш общий друг много о вас рассказал.
Генри Моргентау старший, еще один еврейский банкир, и отец будущего министра финансов. Про него я, естественно, знал из прошлого. А еще помнил смутно о том, что он активно финансировал предвыборную кампанию Рузвельта на президентских выборах. Не удивлюсь, если листовки, которые мы распространили, напечатаны на его деньги.
А наш общий друг — это, очевидно, Рузвельт. Дела, конечно.
— Приятно познакомиться, мистер Моргентау, — кивнул я и пожал протянутую руку.
— Вы — очень амбициозный человек, — заметил он. — Почти как мой сын. Он готов на все ради того, чтобы сделать карьеру.
— Он сделает карьеру, будьте уверены, — кивнул я. — Пройдет всего несколько лет, и он станет каким-нибудь министром. Кстати, а где он? Я бы с ним познакомился.
— Он не смог приехать, — но Генри улыбнулся, ему, очевидно, понравилось то, что я сказал.
Мы поговорили еще немного. Прием тем временем продолжался, гости перемещались от одной группы к другой, слуги разносили напитки и еду. Оркестр продолжал играть, но никто не танцевал — он просто создавал приятный музыкальный фон.
Мы поговорили с ним, потом встретили Кеннеди, от которого действительно порядком пахло виски, несмотря на то, что его здесь не подавали — все-таки резиденция губернатора. Он обратился ко мне как к старому знакомому и сказал, что нам обязательно нужно поговорить о моих делах с фондом. Похоже, что у кого-то накопилась определенная сумма денег, которая должна быть отмыта.
— Мистер Лучано, — проговорила Маргарита ЛеХэнд, незаметно появившаяся откуда-то из толпы. — Губернатор хочет поговорить с вами лично. Если у вас, конечно, найдется свободная минута.
— Конечно, — кивнул я и повернулся к Гэй. — Дорогая, пообщайся с кем-нибудь пока.
— Конечно, — кивнула та.
— Тогда идемте.
Я ожидал, что меня проводят в кабинет, но нет, это была какая-то другая комната. В ней стоял камин, а в кресле возле него сидел Рузвельт. Вот, наверное, откуда он взял эту идею бесед у камина.
— Мистер Лучано, — сказал он, указывая на кресло напротив своего. — Присаживайтесь. Простите, что вытащил вас из общего веселья, но мне хотелось поговорить с вами наедине.
— Конечно, губернатор, — ответил я, присаживаясь.
— Прежде всего, — он сложил руки в «треугольник Меркель», как его называли в мое время. Невербальный жест, который должен показать силу. — Я хочу еще раз поблагодарить вас за помощь в этой кампании. Результат превзошел все наши ожидания, и я прекрасно понимаю, какую роль в этом сыграли ваши люди.
— Я лишь хотел помочь, губернатор, делал то, что считаю правильным, — ответил я.
— Правильным, — он улыбнулся. — Это хорошо, что вы считаете правильным то, что совпадает с моими интересами. Да. И я много думал о том, что мы обсуждали на той встрече. Вы, пожалуй, правы. Эти выборы показали, что люди хотят перемен. Я решил баллотироваться на следующих президентских выборах и внести в свою программу те реформы, которые вы предложили. Мы решили назвать ее «новый курс». Вы же не против?
— Нет, — кивнул я. — И более того, я постараюсь вам обеспечить поддержку и на этих выборах. Я считаю, что вы будете хорошим президентом, мистер Рузвельт.
— Можно просто Франклин, — ответил он. — Но у меня для вас кое-что есть, Чарли. Возьмите со столика, мне тяжело будет дотянуться.
Я потянулся, взял со столика какой-то лист бумаги.
— Небольшой подарок, если так можно выразиться, хотя я, признаться, не имею к этому прямого отношения. Посмотрите.
Я наконец посмотрел. И замер. Это был сертификат о натурализации. То есть о том, что мне предоставлено полное гражданство Соединенных Штатов Америки. Это был плотный лист бумаги с официальной печатью, документ, оформленный по всем правилам, и там было мое имя, вписанное аккуратным каллиграфическим почерком.
— Это… — я неожиданно для себя запнулся. — Губернатор, я подавал заявление всего пару недель назад. Обычно на это годы уходят.
— Обычно да, — кивнул Рузвельт. — Но обстоятельства бывают разными, Чарли. Скажем так, у меня нашлись друзья в федеральных структурах, которые сочли возможным ускорить процесс. Учитывая исключительный вклад, который вы внесли в благополучие жителей этого штата. Иногда закон предусматривает определенную гибкость для тех, кто заслуживает особого отношения.
— Я не знаю, что сказать, губернатор… Франклин, — честно признался я.
— Скажите, что будете голосовать за меня на президентских выборах через два года, — Рузвельт хитро усмехнулся. — Это было бы достаточной благодарностью.
Он мне кость кинул, причем огромную. Я стал гражданином Соединенных Штатов. Не просто временным жителем, не сицилийцем, который застрял в чужой стране, и которого можно депортировать, если он будет сильно наглеть. Полноправным гражданином, положение которого больше не зависит от прихоти миграционных чиновников.
— Это многое меняет, — заметил я.