Страница 142 из 156
Я замер, чувствуя, как на секунду перехватило дыхание. В институте Катя всегда выглядела более‑менее буднично, просто: объемные свитера крупной вязки, строгие джинсы, волосы, собранные в хвост. Никакой аристократии или вызова, эдакая неприступная отличница. Но сейчас на крыльце стояла совершенно другая девушка. При полном параде: элегантное приталенное пальто, пушистый шарф, изящные сапожки на каблучке. Волосы распущены и мягкой волной ложатся на плечи, а в свете тусклого желтого фонаря блестят глаза и едва заметная улыбка. Она была настолько красива, что я на мгновение забыл все заранее заготовленные слова.
– Привет, – выдохнул я, подходя и подавая ей руку. Мы хотели заехать за цветами, но не успели. За что я себя крыл сейчас самыми отборными словами.
– Привет, – Катя оперлась на мою ладонь, с легким удивлением скользнув взглядом по «Волге» и Степану за рулем.
Мы сели в машину и тронулись. Поначалу в салоне играл тихий блюз из магнитолы, Катя с интересом рассматривала вечерний город, а я пытался унять колотящееся сердце. Но когда такси миновало последние освещенные улицы Тулы и выехало на темную, абсолютно безлюдную загородную трассу, стиснутую стеной черного зимнего леса, атмосфера неуловимо изменилась.
Катя заерзала на сиденье. Я физически почувствовал, как она напряглась. Ее взгляд всё чаще тревожно метался за окно, в непроглядную темень.
– Олег… – наконец осторожно спросила она, и в ее голосе проскользнула плохо скрытая нервозность. – А куда мы едем? Здесь же лес сплошной. И темно.
Я обернулся к ней, поймал ее настороженный взгляд и тепло, успокаивающе улыбнулся.
– Катя, не переживай. Не для того же я тебя с риском для жизни отбивал у ресторана от тех отморозков, чтобы сегодня самому завезти в лес.
Катя секунду смотрела на меня большими глазами, а потом прыснула со смеху. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, она расслабленно откинулась на спинку сиденья.
Вскоре «Волга» свернула на проселочную дорогу и, похрустывая снегом, выехала на огромное, пустынное поле. Это был заброшенный аэродром Клоково. Тишина, снежная целина, ни единого огня. И только прямо по курсу, на белом фоне, темнел силуэт пузатого биплана Ан‑2.
Степан остановил машину, кивнул мне и заглушил мотор.
– Приехали, – сказал я, открывая дверцу.
Катя растерянно молчала, послушно идя за мной по скрипучему снегу. Она куталась в шарф, оглядываясь по сторонам, явно пытаясь понять, что за сюрреалистичная картина перед ней разворачивается.
Я подошел к самолету, взялся за ручку тяжелой дюралевой двери и с усилием потянул ее на себя.
Внутри было уютно. Два приглушенных фонаря отбрасывали теплый желтоватый свет. На жестких брезентовых откидных сиденьях был заботливо расстелен толстый шерстяной плед. Посередине, на небольшом ящике стояли бутылка красного вина, дефицитные по нынешним временам фрукты и блюдо с аккуратными бутербродами с красной икрой. А рядом, как немой свидетель генеральской щедрости Зимова, возвышалась пузатая бутылка армянского «Арарата».
– Ого… – только и смогла вымолвить Катя, заглядывая внутрь.
Я подал ей руку, помогая забраться в салон. Мы сели рядом, плотно укутав ноги пледом – металл корпуса всё‑таки тянул холодом. Я разлил вино в бокалы, дав себе слово к коньяку даже не притрагиваться.
– Знаешь, – Катя взяла бокал, ее глаза блестели в свете фонарей, – я всю дорогу гадала, куда ты меня повезешь. Думала, ну, максимум в «Москву». Или в какой‑нибудь новый кооперативный ресторан. Но такое… – она обвела взглядом обшарпанные, но уютно подсвеченные стенки фюзеляжа. – У меня такого свидания в жизни еще не было. Это… это невероятно… это настоящая, безумная неожиданность.
Она сделала глоток, откусила бутерброд и счастливо зажмурилась. Она была уверена, что этот старый самолет – просто такая оригинальная, нестандартная беседка на морозе. Декорация для романтики.
И тут дверь в кабину пилотов со скрипом приоткрылась. Оттуда высунулся усатый мужик в потертой кожаной летной куртке. Он хитро подмигнул мне, показал большой палец и скрылся обратно. Раздался щелчок тумблеров.
А в следующую секунду старенький Ан‑2 чихнул сизым облаком выхлопа за бортом, винт дрогнул, завертелся, и могучий поршневой двигатель с оглушительным ревом ожил. Весь корпус самолета затрясся мелкой, пробирающей до костей дрожью.
Катя вскрикнула, от неожиданности расплескав вино, и инстинктивно вцепилась мне в руку обеими руками. В ее глазах плескался чистейший шок. Но по мере того, как самолет начал тяжело, со скрипом выруливать на заснеженную бетонку, этот шок на глазах начал сменяться совершенно детским, неконтролируемым восторгом.
Рев мотора стоял такой, что закладывало уши. Я, помня наставления Зимова, дотянулся до закрепленных на стенке потертых авиационных гарнитур. Надел одну на Катю, аккуратно поправив микрофон у ее губ, вторую нацепил сам.
– Слышишь меня? – спросил я, и мой голос чисто, без помех зазвучал в ее наушниках.
– Да! Господи, Олег, мы что… летим⁈ – она кричала, хотя через интерком можно было говорить шепотом.
Самолет коротко разбежался и, мягко подпрыгнув на стойках шасси, оторвался от земли. Нас вдавило в брезент сидений. Катя мгновенно забыла про вино и бутерброды. Она вскочила, подалась вперед и буквально прилипла носом к круглому, холодному иллюминатору.
Внизу, под крылом, раскинулась ночная Тула. Город казался сказочным: россыпь тысяч желтых, оранжевых и белых огней, полосы замерзших рек и нити освещенных проспектов.
Я подошел сзади, встал вплотную и мягко обнял ее за плечи, накинув нам на спины плед. Катя не отстранилась. Наоборот, она доверчиво прижалась спиной к моей груди, откинув голову мне на плечо. От ее волос пахло чем‑то свежим, чуть сладковатым, и этот запах смешивался с резким, будоражащим ароматом авиационного бензина.
– Смотри, – я указал пальцем в иллюминатор, обнимая ее. – Вон там, видишь, темный квадрат среди кварталов? Это моя школа. Я там в шестом классе на спор снежком стекло в кабинете химии разбил. Отец потом неделю со мной не разговаривал, но раму сам стеклил.
Катя тихо рассмеялась, ее плечи дрогнули в моих руках.
– А я… – она прильнула к стеклу еще ближе, водя пальцем по стеклу. – Вон там, видишь, где фонари кольцом идут? Это Белоусовский парк. Там есть большая горка. Когда мне было восемь лет, я решила, что уже совсем взрослая, и поехала с нее стоя. Подвернула ногу, ревела на весь парк, а потом папа нес меня домой на руках.