Страница 63 из 121
- Ой-ой, - произносит она, теряясь в догадках. – Ну?
- Теперь можно, - разрешаю, устроившись поудобнее, чтобы иметь полный обзор ее мордашки, когда увидит. Это ж как кино прямо.
Ее реакция не заставляет долго себя ждать.
Это: - О-о-о... вот это да-а-а... Андрюш, но это ж не...
Она в полном ауте, в ужасе почти, а выражение лица у нее абсолютно беспомощное.
- Таити и южноморские, - подтверждаю, кивнув коротко. – Так их, кажется? – она достает из сумочки маленькое зеркальце и рассматривает в нем сережки. - Разбираешься? Я тоже – нет. Надеюсь, настоящие. А нет – придется у нас продублировать. Тебе ж понравились, я вижу, да? Привыкнуть уже к ним успела? – да уж. Ее трясет почти. – Ну вот, - рассуждаю я. - И не буду же я их потом трусить тут, если что.
- Андрюш, спасибо, милый. Это... Они невероятные просто.
Если невероятные, то почему ее глаза мне отчетливо говорят, что кто-то умер? Вон, слезы даже навернулись? Блин, да что не так? Побрякушки понравились, я же вижу. Только от радости не так плачут, по-моему.
- Так, а ну – отставить макать капитана, - требую, копируя ее.
Это вообще-то ее любимое выражение. Вижу, что без рукоприкладства тут не обойтись и насильно усаживаю ее к себе на колени. Вытираю слезы. Нам тем временем приносят обед, которым я начинаю пытаться кормить ее. Но она мягко отстраняется и тянется к своей сумочке.
- Да ты скажешь, в чем дело или нет? – требую я уже решительно. – Нет, я понимаю, что ты не признаешь, чтоб у тебя через подарки прощения просили, но это, блин...
- Андрюш, ты сильно рассердишься, если я опять скажу, что мне... ничего...
- Сильно, - киваю я сразу.
Так. Да быть же, блин, не может. Все равно держи себя в руках, понял. А она, эта глупая маленька пигалица, просто ничего ни в чем не смыслит и ответственность за ее перевоспитание лежит на тебе, как единственном взрослом в ее радиусе человеке.
- Да, сильно, - повторяю. – Поэтому можешь не говорить. Это все равно ничего не даст, потому что обратно эту херотень я уже не понесу.
- Андрюш... Мне правда очень, очень нравится... – говорит она грустно. - Я без ума просто от них... Но... Мне только ты нужен... Только ты...
- Так я ж никуда не денусь.
И прежде чем я успеваю добавить еще что-то о том, что я и побрякушки – не взаимоисключаемо, она достает из сумочки носовой платок. В этот момент оттуда прямо на стол, мне под нос выпадает визитка. Та самая, что дал мне Макс Канненбеккер. А на ней – все тот же Ловат. Который Резиденс.
Блин, вот любит она так. Чтоб по башке долбануть, как следует. Как в какой-нибудь не малоправдоподобной судебной драме не очень высокой художественной ценности. А теперь, ваша честь, вызываю все-е-ех своих неожиданных свидетелей.
- Это у тебя из кармана выпало. Дома еще, - оправдывается она.
- Ну и что? – спрашиваю.
- Ничего. Андрюш, я знаю, это будет огромной глупостью, если ты не поедешь.
Так что вперед. Брось меня, на фиг. А денег твоих и подарков мне не надо. Да? Я открываю рот, чтобы возразить, хотя и сам не знаю, что конкретно я собираюсь возражать.
А она и не дает мне ничего сказать:
- Я помню, ты обещал, что не поедешь. Я просто хотела сказать тебе... не надо... не упускай такую возможность.
А я и не собирался. Она права. Макс Канненбеккер прав. Я просто поеду, а потом вернусь. Как уйма народу до меня. Вот и все. Теперь-то я точно в этом уверен. И зачем делать из этого драму? Теперь, когда у меня в кармане так приятно колет. Нет, не сейчас. Я должен привыкнуть.
- Ничего, - говорю ей просто. – Все у нас будет хорошо. Вот увидишь.
После обеда мы с ней не идем купаться, а стоим на террасе в обнимочку.
- А у меня для тебя еще один подарок, - говорю ей, лаская языком мочку ее ушка, трогая ее промокшее в некоторых местах платьице. – Только ты уже знаешь, что ты должна сделать, чтобы получить его.
- Нет. Напомни.
- Раздеться.
- Блин, Андрюх, - смеется она. – Может хватит уже драгоценностей? Куда я их носить-то буду?
Наш тягомотный разговор о моем секондменте затух на жизнеутверждающей ноте, благодаря селедке. Она оказалась потрясающей, и надо было видеть блаженство Оксанки, этого проглотика, когда она ее поедала, облизывая губки, слизывая с них крупинки селедочной соли. Потом мы прогулялись по набережной. На каноэ кататься не поехали, потому что она настаивала, что не так одета, но на катамаран я ее все-таки затащил. На нем мы минут сорок курсировали вдоль берега, главным образом целуясь под ее новой шляпой. Под ней я старался и спрятаться, потому что не позаботился о том, чтобы освежить свою солнцезащиту. А для меня же тогда сразу труба дело. Когда вылезали, она умудрилась поскользнуться и плюхнуться в холодную, как ей показалось, воду.
- Это ничего, - утешал я ее по дороге к нам, обнимая, - сейчас согреешься.
- Андрюш, бедненький, ну как ты так, а... Вон, горячий какой... – жалела она меня, аккуратненько дотрагиваясь до моего пылающего лица. – Я ж говорила, не надо было ехать. Так, сейчас возьмем тебе гель из алоэ вера, он поможет. Ты же знаешь, что алое вера растет здесь, да? Тут кругом его продают.
Да знаю, знаю. И послушно даю ей измазать свою опаленную канарским солнцем рожу. А и правда приятно, охлаждает как. Хорошо, что не спина и плечи, вот бы подыхал я теперь.
Она медлит раздеваться – а и не надо. Я все делаю за нее. Сначала снимаю с нее платье, потом беленькие трусики и лифчик, которые мне безумно нравятся на ней, такой смугленькой и вкусной. Когда трахал ее этой ночью, утопив в кровать мордашкой, был не в себе почти. А теперь – как приятно рассматривать ее, ласкать взглядом каждый кусочек ее тела. Как она стоит передо мной, улыбаясь почти смущенно, хотя смутить ее теперь уже мало чем можно. Я легонько глажу ее. Легонько трогаю грудки, обрисовываю животик, стискиваю попку, провожу по ножкам. Теплая, гладкая, загорелая, аж глаза мои согревает. Все же отключаюсь взглядом на поцелуй и теперь «вижу» ее руками, потому что мои губы и язык требуют ее, не хотят отпускать и уступать глазам. Я увлекся. Я всегда увлекаюсь ею, когда она такая, и забываю обо всем.
- А, прости, малыш, забыл, - спохватываюсь. – Обещал же.
Сам раскрываю флакончик и брызгаю на нее.
- Ну как, нравится?
- Не знаю пока, - говорит она. – Он немного развеяться должен. Таких у меня никогда не было.