Страница 49 из 121
- Сама? – спрашиваю после недолгой паузы, которая нужна мне, чтобы переварить это одно-единственное сказанное ею слово. Дальше у меня уже не будет на это времени. За этим словом следует шквал информации, и каждая фраза лупит в меня подобно битам в минуту.
- Нет, - бах. - С Себастианом, - бах. - После сделки, на афтер-ворке, - бах. – Мы... – БАХ... КАКИЕ ЭТО ЕЩЕ НАХ...Й МЫ... - ...очень устали тогда и в тот вечер, в клубе он организовал косячок...
И вы курили его на двоих? Вот так вот, как в гребаном кино? Где-нибудь в туалете в Палке? Сидели на грязном полу, прижавшись другу к другу спинами? Он касался своим гребаным ртом того места, которого прежде касалась ты, а потом ты – после него?.. Да?..
уже изрядно отлуплен битами, ее битами. Смотрю на нее ошалело, не соображая, где я и кто она. Внезапно до меня доходит, что она, возможно, просто хотела рассказать мне, хотела чтобы я знал. Не хотела более скрывать. Я прав? Тогда почему не вижу на ее лице раскаяния, почему она не выглядит виноватой? Да потому что виноватой себя не чувствует. Да и с чего? А я и сам не знаю. Вроде ничего страшного, только... почему сразу не рассказала? Как могла вот так вот, с каким-то левым чуваком... МЫ... Если со мной хотя бы... Или там одним косячком не обошлось... Она что – издевается, смеется надо мной? Если хотела сделать больно – удалось. И удалось еще кое-что: я растерян. И потерян. И беспомощен. Вот она, воронка. А я-то, дурак, думал, что стоит мне подержаться немножко за нее, соломинку мою, и все будет ништяк. Ни хрена... Это она же меня – за башку и в воду, в воду...
- Ты ему нравишься? – спрашиваю.
- Не знаю.
- Врешь, знаешь.
- Андрей, я такого никогда и ни о ком не знала. Я не расчетливая, Андрей. Не самоуверенная.
А, блин, помню. Закомплексованная, типа.
- А он – тебе? Да? И ты крутишь с ним? Назло мне, за то, что меня рядом нет? Или реально хочешь его?
Она смотрит на меня с каким-то отчаянием и ничего не говорит, а я чувствую, как почва уходит у меня из-под ног. Зачем задавать вопросы, если не выдержишь ответа? Слабак. И дурак.
- У нас с ним ничего нет, я же тебе говорила.
- Я не это спросил.
- Хорошо. Нет.
Поздно. Меня выворачивает наизнанку, бля, неужели сейчас стошнит. Как же это тупо. А как же
я
... Она же сама говорила, что любит. Сколько раз говорила. За что она так со мной. За что эта бессердечная сука меня так ломает.
- Андрей... Андрюша... Не надо, - она вдруг хватает меня в охапку и крепко прижимает к себе, утапливая у себя в груди мое лицо, чтобы никто вокруг нас не видел, как я... да, плачу, бл...ть...
Она тащит меня куда-то за собой, подальше от чужих взглядов, и мы заваливаемся в уголок, на один из диванчиков, обитых неоново-зеленой клеенкой, пока из моих глаз льются злые, обиженные слезы. Несильно льются, скупо так и прекращаются вскоре - и все же для меня это шок. Не помню себя таким беспомощным. Меня пугает этот хренов бесконтроль. Как ей удалось? Как она сделала это со мной? А она только гладит, целует мои волосы, прижав меня к себе, и все повторяет:
- Прости... Прости меня, пожалуйста... Прости... Только... не надо... Я люблю тебя...
Да? Правда? А я ведь пока верил тебе. Верил на слово. Раз говоришь, значит, так оно и есть, да? Ведь мне казалось, что для тебя и в мире никого нет, кроме меня. Разве не говорила когда-то, что не врешь мне?
Она вытирает руками мои глаза, покрывает поцелуями мое лицо, я чувствую, как сладкая зараза ее поцелуев уже поражает меня, и не хочу ей сопротивляться. Я надломлен, и пока она опутывает меня своей паутиной, я не пытаюсь высвободиться, а только говорю ей:
- Я тоже люблю тебя, Оксана. Это и мука, и наслаждение.
Тут трясет уже ее, но она, видно, решает, что я нуждаюсь в ее поддержке, поэтому она должна взять себя в руки и не реветь. Все так же продолжает обнимать меня, а сама выбивает что-то на своем смарте. Это она вызвала Ленке такси до нашего дома и попросила ее доехать саму. Мы сейчас не можем. Я сейчас не могу. Не могу отклеиться от клеенчатого дивана, выпутаться из ее цепких объятий. Не могу и не хочу.
Она что-то объясняет мне, как маленькому, заглядывает в глаза, целует. Постепенно я отхожу, успокаиваюсь, не пытаясь даже подобрать название для себя, для того, во что превратился... Зависимый от девушки, размазанный по стенке лох.
Пристально смотрю на нее и говорю спокойно, будто устанавливая рамки:
- Только не играй со мной, Оксан. Не играй. Не надо.
Ведь ты же добрая девочка. Ты же не будешь делать мне больно.
- Это
ты
со мной не играй.
После всех ее ласк и утешений ответная ее реплика вгоняет меня в ступор:
- В смысле?
- В смысле, что уже очень скоро ты, Андрюш, свалишь от меня и очень далеко свалишь. А на прощание... а на прощание удостоверишься, что я сделала операцию, которую сам же оплатишь мне.
Говорит без истерик, смотрит печально, совсем, как в начале вечера. Вот и собирается в моем мозгу разрезная картинка, внося ясность. Такую резкую, что аж глаза режет.
- И ты что, думал, я не узнаю? И странно даже, как это ты решил до упора молчать, - она словно рассуждает, задумчиво разговаривает сама с собой. – Неужели, думал в аэропорту мне рассказать? Странно.
Нечего сказать мне на это. Ах ты ж, моя... девочка... Так ты все знаешь... Оксан, ну что ж ты так меня в упор-то... Мне ж и сказать-то нечего тебе в ответ. Воронка, беспомощность – все, все собралось, все скооперировалось опять. Передо мной – кричащая, зияющая бездна. Кричу и я сам – что, не слышишь? А я кричу. Я не хочу смотреть в бездну, но как-то само собой смотрится. Мне страшно, Оксан.
Отчего-то ты тогда уже поняла, куда вся эта лобуда приведет нас, а я понял только теперь. Болезненно далось мне это познание. Я знаю теперь, что если уеду, то уже наверняка потеряю тебя.
Да, сказать мне нечего. Оксан, я вот тут только что просил тебя... Не предупреждал, нет, просил: не играй. Это не то все было. Не то. Теперь, в эту секунду все во мне кричит – слышишь, как кричит?
Так
кричит: не бросай. Не бросай
ты
меня, Оксан. Не бросай. Я уже понял, что мне нельзя уезжать. Я еще не знаю, как избежать, но я сделаю. Только ты... я же знаю тебя. Ты же все сомневаешься, а вдруг я не люблю тебя больше. А вдруг разлюбил. Нет, люблю. Не сомневайся, Оксан. Говорю все это просто так, себе. Сказать тебе - все равно не поможет. Ты будешь сомневаться во мне всю жизнь.
- Я люблю тебя, - говорю ей только.
Сказать «не бросай» не могу. А что, надо? Оксан, а ты думаешь, у тебя одной есть гордость? Чтобы я... когда-нибудь... с кем-нибудь... ТАК... Ни с кем, Оксан. Только с тобой.