Страница 10 из 121
С Оксанкой, уверяющей меня, что даже эти последние - безобидные, как-то вышел скандал. Часиков в одиннадцать вечера, когда их особенно много там кучкуется, она вздумала возвращаться домой на метро, потому что что-то было с ее великом. А у меня не получилось довезти ее до дома. «Я думал, ты на такси приедешь!» - возмущался я после. «У нас фирма не оплачивает, если из-за переработок возвращаешься на такси» - оправдывается она. У нас оплачивает. «Хрен с ним! Я об этом позабочусь». «А как я, по-твоему, раньше добиралась, можно узнать?» «Так, мозги не крути! Специально буду совать тебе каждый день по десятке в карман – и не дай бог, вечером поздно заявишься, а она еще будет там! Берегись!»
В конце концов она сказала, что будет записывать такси на проект, из-за которого ей придется оставаться, а я, тем не менее, потихоньку начал снабжать ее бумажными, обнаруживаемыми ей с негодованием.
Сейчас эльзинцы наряду с нами покорно проходят короткий инструктаж, потом мы все вместе идем получать материалы – малярные валики и ведра с побелкой - и топаем белить их коридоры.
Разумеется, я стараюсь не терять из глаз Оксанку. Нет, они тут ребята и правда смирные, но это я так, по привычке. Больше угораю с нее, как она орудует валиком, словно заправский маляр. После побелки потолков мордашка ее кое-где в белых точечках, а на что похож я, и подавно не знаю.
За работой мы разговариваем понемножку со своими напарниками, со всеми наравне. Говорим в основном о работе, которую как раз делаем. Понемногу я различаю по видухе, живости разговора и резвости движений, кто из эльзинцев находится примерно на какой стадии реабилитации. Без субституции не обходится никто из них. Большинство – местные, но не все. Скорее всего, те, кому на вид за тридцать - бывшие героинщики. Сейчас это, блин, немодно, нынче хавают синтетику, от которой, как я узнаю, «вставляет быстрее».
Когда мы с одним чуваком из них продвигаемся мимо одной из дверей, он показывает нам скрытую за ней довольно просторную комнату, забитую всевозможными вещами. Стены и поток ее очень искусно разрисованы либо масляной краской, либо акрилом – не знаю, да и не спрашиваю. Тематика, насколько я успеваю заметить, религиозная, какие-то там мадонны, голубочки и святые духи, но выглядит вполне круто. Я впечатлен, что и говорю ему сдержанно. Он так же сдержанно и скромно благодарит за похвалу. Имени его я не запоминаю, вернее, не помню, чтобы он мне его называл. Как-то прозевали мы познакомиться друг с другом. Он маленького роста, смугл и похож на итальянца.
Наконец мы добеливаем весь длиннющий, сволочь, коридор. Напарник тыкает пальцем в последнюю дверь:
- Тот чувак, что жил здесь, пропал месяц назад.
- В полицию заявляли?
- Заявляли.
- И чего?
Вместо ответа он пожимает плечами.
Признаться, я немного задолбался, но мы и заканчиваем работу еще до обеда и присаживаемся у них на этажной кухне. Те из них, что поживее и порезвее, спокойно и ненавязчиво рассказывают нам об их жизни в общаге и вообще. Я по привычке сажаю Оксанку к себе на колени. Наши с ней и без того уже убитые джинсы и футболки теперь еще замазаны белым, ботинки – тоже. Она собирала волосы в узел, который я теперь раскручиваю. Мне нравится, когда ее волосы распущены.
Мы с ней особо не сюсюкаем и больше молчим. Когда же перебрасываемся парой слов на русском, я замечаю, что один чувак в длинной, черной вязаной шапке, из-под которой свисают длинные темные волосы, оглядывается на нас. Внешне он мало отличается от остальных эльзинцев.
Потом мы все вместе плетемся в какую-то очень раздолбанную кафешку, мимо которой я раньше просто проскакивал. В ней наши организации угощают эльзинцев.
Тот чувак берет себе чай и садится рядом с нами.
- Русак? – без вступления спрашивает он меня по-русски.
Я киваю. Потом зачем-то протягиваю ему руку: - Андрей.
- Бенба, - жмет ее он.
- Че? – непроизвольно переспрашиваю я. Но прежде чем я успеваю максимально вежливо произнести: «Прости, ты не мог бы еще раз повторить, как тебя зовут, а то я не расслышал», он уточняет:
- Можно просто Бен. Или Узбек.
- А… Так ты че – из Узбекистана сам?
- Ну да.
– Это – Оксана, - и он жмет и Оксанкину руку, а она сдержанно улыбается. Скромно молчит, не встревает в разговор.
– Давно тут живешь? – спрашиваю его просто. Никогда не видел его на улице. Или внимания не обращал просто.
- Два года. До этого сам.
«Торчал», значит. Я не спрашиваю, с каких пор и под чем.
А его и не надо спрашивать, он сам уточняет. Кажется, поговорить хочет: - Эт в смысле - на герыче сидел. Ну
там
еще сел. Слыхал, наверное, про мак и все такое?
Наверное, по моей роже за километр видно, что я сроду не бывал в «теме» и вообще смахиваю на местного, лишь отдаленно знающего, где на карте мира искать Узбекистан. Беззлобно принимаю его пояснения и только киваю утвердительно.
- Начинал-то с «ханки», - не прошу уточнить, что это. - Классе в третьем еще. Внутривенно. У друга братан на игле сидел, вот мне там один раз и предложили попробовать. Не понравилось – пи...дец. А потом ниче. Сам покупал разбадяженное. Всякое. Герыч у нас раньше дешевый же был. Кое-кто сами варили, бадяжили. У нас тогда многие висели. В транспортном училище, куда я поступил, больше половины. Как центр такой местный был. Делать больше особо нех...й было.
Смолкает. Мы его особо не пинаем расспросами, и он вскоре сам рассказывает дальше:
- Ну, умерли многие. Но кое-кто теперь трезвый по десять лет уже, больше, семью завели, детей. Живут вроде.
- А сюда - как? - решаюсь я задать вопрос. – Как
аусзидлер
? Переселенец?
- Да, мы с мамой в конце девяностых сюда перебрались. С отцом они давно разбежались. Так он мне даже согласие на выезд давать не хотел. Хотя непонятно, за каким хером. Отказался же давно от меня. Мама надеялась, что тут проще мне сойти будет. Специально хотела, чтобы нас из первого распределительного лагеря в жопу какую-нибудь направили. Но тут везде найти можно. Качеством даже получше, чем
там
. Не такое разбадяженное. Ну, потом и она похоронила. А я живу пока, - он усмехается, и я вдруг замечаю, как дрожат и чешутся его руки.
- Как в Эльзу попал?
- Сам принял решение.