Разбитые мечты

девятнадцать

ДЖЕЙС

Когда Билли потеряла сознание, я осторожно положил ее на кровать, прежде чем чистая ярость заставила меня вскочить на ноги, и я ударил Грейсона по его чертовски твердому лицу. — Ты гребаный ублюдок. Ты убил ее родителей? Как, черт возьми, ты мог причинить ей такую боль? Из всех людей именно Билли. — Я не был рациональным. Рациональный я, знал, что родители Билли умерли задолго до того, как Грейсон встретил ее, но ярости, которую я испытывал, было наплевать.

Грейсон оттолкнул меня в ответ. Обычно я воспринял бы это как предупреждение не давить на него дальше, но я был за гранью здравомыслия. Видеть Билли такой сломленной было чертовски тяжело для меня. Я снова ударил его кулаком по лицу, и кровь хлынула из новой раны на его щеке. Когда Грей замахнулся, я позволил ему ударить себя в грудь, зная, что смогу это выдержать. Он был крупным парнем. Но таким уж гребаным был я, и на моей стороне была смертельная ярость.

— Эй, какого черта! — заорал Ретт, пытаясь встать между нами, прежде чем ему удалось вытолкнуть Грейсона за дверь. — Мы в гребаном самолете. Вы не можете избивать друг друга.

— Я собираюсь убить его, — прорычал я, бросаясь вперед, но Анджело опередил меня в следующем ударе, вмешавшись, как назойливый ублюдок, каким он и был.

— Братан, черт, — сказал он, когда я вырывался из его хватки. — Что, черт возьми, происходит? Вам обоим нужно успокоиться.

— Пошел ты, — выпалил я в ответ. — Грейсон что-то сделал с Билли. Она сказала, что он убил ее гребаных родителей, и теперь я надеру ему задницу.

Грейсон что-то крикнул мне в ответ, но я не смог разобрать слов из-за шума в ушах. Ретт выгнал нашего барабанщика из комнаты, затем я услышал, как он открыл дверь туалета и втолкнул его внутрь. — Приведи себя в порядок, — сказал он Грейсону. — Не выходи, пока не успокоишься.

— Почему Билли потеряла сознание? — Это сказала Ви, которая маячила у двери, достаточно умная, чтобы понять, что ей не следует заходить. — С ней все в порядке?

Словно упоминание ее имени вернуло ее к нам, Билли подскочила на кровати с широко открытыми глазами. Она озиралась по сторонам, как будто увидела привидение, с ее губ срывались тихие всхлипы.

— Билли, — сказал я, возвращаясь к ней и вытирая струйку крови, стекавшую с губы по подбородку. Грей, должно быть, нанес еще один удар, который я пропустил в своем взвинченном состоянии.

Я все еще ничего не чувствовал из-за бурлящего во мне адреналина, но достаточно скоро я узнаю о травмах. Этот ублюдок нанес сильный удар.

Глаза Билли встретились с моими, ее губы дрожали так сильно, что ее следующие слова было трудно разобрать. — Он убил моих родителей, — причитала она. — Он был там; я видела его в огне.

Это вернуло мне прежнюю ярость. — Это он устроил пожар? — выпалил я. — Роза, ты помнишь, как он устроил пожар?

Она просто продолжала качать головой, плача и всхлипывая. Ее губы шевелились, и когда я наклонился ближе, я услышал, как она бормочет: — Наш ребенок. Наш ребенок. Наш ребенок. Наш ребенок.

В своем гневе из-за состояния Билли, когда я вбежал в комнату, я забыл одну очень важную деталь во всем этом. Пожар, в котором погибли ее родители. Пожар, который чуть не убил Билли.

Это был тот самый гребаный пожар, в которомпогиб наш ребенок.

Мой взгляд покраснел, когда я помчался прочь от нее, снова направляясь к Грейсону, на этот раз преисполненный решимости действительно убить его. Я знал, что у моего товарища по группе было плохое прошлое, и мне было наплевать, пока он не представлял опасности для тех, кто был мне дорог. За эти годы он доказал, что не представляет опасности. Он был защитником, и я уважал его навыки.

Но, черт возьми, теперь с этим было покончено.

— Джейс, нет! — Анджело рявкнул, протягивая руку, чтобы схватить меня, и когда он не смог удержать меня, Ретт тоже прыгнул, они вдвоем затащили меня обратно в спальню и захлопнули за нами дверь. Ви все еще была с другой стороны, но она не стучала и не пыталась войти.

— Тебе нужно, блядь, успокоиться, — сказал Анджело, пытаясь сцепить мои руки за спиной. Удачи, мудак. Я боролся с ним годами и знал его приемы достаточно хорошо, чтобы противостоять им без особых раздумий. — Белле нужно, чтобы ты успокоился.

Было очень мало того, что могло бы заглушить раскаленный добела огонь ярости, который подпитывал каждое мое движение. Упоминание Билли, очевидно, было единственным, что могло бы. Я перестал бороться с ними. Я просто, блядь, остановился и снова сосредоточился на кровати.

Ее сильно трясло, она раскачивалась взад-вперед, губы все еще шевелились.

Оттолкнув от себя своих друзей с благими намерениями, но мудаков, я поспешил к кровати и, просунув руки под ее задницу, приподнял ее хрупкую фигурку и прижал к своему телу. Я крепко прижал ее к себе и переместил нас обратно на кровать, чтобы я мог прислониться к стене. — Вы двое, проваливайте, — рявкнул я. — Это не ваша травма. Это наша.

Анджело встал в ногах кровати. — Это и моя тоже, и ты это знаешь.

Гребаное дерьмо. Он был прав. Наш ребенок. Роза могла бы думать, что ребенок был только от меня, но у нас были отношения втроем, так что он был и от Анджело.

Ретт ослабил напряжение, когда поднял руки и пожал плечами. — Пока вы оба сосредотачиваетесь на Билли, а не на прочем глупом дерьме, которое обычно поглощает вас, я уйду и удостоверюсь, что Грейсон не будет разбирать самолет по одному удару за раз.

— Мы сосредоточимся на Билли, — сказал Анджело, не сводя глаз с девушки, находящейся почти в кататоническом состоянии у меня на руках.

Нашей девушки. С того гребаного дня, как мы ее встретили.

Даже если тогда мы были просто невинными лучшими друзьями.

Ретт тихо ушел, а Анджело сбросил туфли и забрался с другой стороны от Билли. Я подвинулся и лег так, чтобы она оказалась между нами двумя. Мы прижались к ней, обхватив ее руками, оберегая ее, как мы делали, когда были моложе.

— Белла, любимая. Все будет хорошо, — пробормотал Анджело, прежде чем заговорить по-итальянски, шепча слова утешения и любви. Слова, которые чертовски больно слышать, потому что прошло слишком много времени, и казалось, что мы возвращаемся в более счастливые дни.

Дни, которые прожгли мой мозг. Прожгли мою душу.

Я не двинулся с места, несмотря на желание снова убежать к чертовой матери, зная, что этот момент разрушит хрупкие барьеры, которые я воздвиг, чтобы обезопасить себя. Чтобы заставить себя никогда не чувствовать того, что я чувствовал в тот день девять лет назад.