Страница 87 из 101
Я ставлю сумку.
— Кристина написала Дане. Сначала текст, потом фото меня с Власовым у суда. Подписала, что я выбрала новую семью.
Светлана медленно откидывается на спинку кресла.
— Серьезно?
— К сожалению, да.
— Беременная любовница твоего мужа пишет твоему ребенку, что ты выбрала новую семью?
— Если кратко, то да.
— У вас там не развод, а сериал, который продюсеру надо сократить.
— Я бы тоже сократила. Сильно.
Светлана молчит пару секунд, потом говорит:
— К Власову пойдешь?
Я напрягаюсь.
— Нужно. Его фото касается.
— Тогда иди до того, как он узнает от юристов или безопасности. Так правильнее.
Она права. Раздражающе права, как все практичные женщины в моей жизни.
Я беру телефон, распечатку скриншотов и иду к кабинету Кирилла Сергеевича. По дороге чувствую неприятное сжатие в груди. Не страх даже. Неловкость. Фото, подпись, дети, его имя, мой бывший, Кристина. Слишком много чужих рук лезет в то, что еще даже не стало ничем настоящим.
Хотя именно поэтому и лезут.
Постучала.
— Войдите.
Он за столом. Темная рубашка, закатанные рукава, рядом чашка кофе, несколько папок. Поднимает глаза и сразу откладывает ручку.
— Что случилось?
Я закрываю дверь.
— Кристина снова писала Дане. Вчера вечером. Сначала текст, потом фото.
Протягиваю распечатку.
Он берет.
Читает.
Лицо почти не меняется. Но именно «почти». Власов вообще не из тех, кто хлопает глазами и говорит «как она могла». Он просто становится тише. Жестче. И мне на секунду становится понятно, почему в компании его побаиваются. Не из-за голоса. Из-за того, что он не тратит злость наружу. Она у него остается внутри, собранная и очень рабочая.
— Ребенок это видел? — спрашивает он.
— Да.
— Оба сообщения?
— Да.
Он кладет распечатку на стол.
— Юристу передали?
— Сразу. Сегодня готовят заявление и ходатайство.
— Хорошо.
Я стою напротив и вдруг не знаю, куда деть руки. Взрослая женщина, мать двоих детей, способная разговаривать с опекой, судом и бывшим мужем, но сейчас стою и думаю, не выглядит ли это так, будто я пришла оправдываться. Ненавижу оправдываться. Но еще больше ненавижу, что меня снова поставили в положение, где оправдания будто ожидаются.
— Кирилл Сергеевич, — начинаю я. — Я понимаю, что это переходит все границы. И что ваше имя…
— Мое имя меня волнует меньше, чем то, что она пишет вашему сыну.
Я замолкаю.
Вот так.
Без красивости. Без позы. Просто приоритет расставлен правильно.
— Но вас втягивают, — говорю я.
— Меня уже втянули.
— Я не хотела.
— Знаю.
Он смотрит прямо. Спокойно. И я верю, что знает. Не подозревает, не думает, не делает мне одолжение. Знает.
— Если мое присутствие рядом вредит детям или усложняет вашу позицию, — говорит он после паузы, — я отойду.
Грудь сжимается.
Вот именно этого я боялась услышать. И одновременно именно это было нужно услышать.
— Отойдете?
— Да. По вашему решению. Не по требованию вашего мужа. Не из-за сообщений Кристины. Не потому, что кто-то сфотографировал нас у суда. Если вы считаете, что так лучше для детей, я останусь только в рамках рабочих и официальных вопросов.
Я смотрю на него.
На человека, который мог бы сказать: «Это не мои проблемы». Или наоборот — начать решать за меня, как правильно. А он делает другое. Дает выбор. Снова. И от этого почему-то гораздо труднее, чем от давления.
— Я не хочу, чтобы вы исчезали только потому, что они используют ваше имя, — говорю медленно. — Но до основного заседания мне нужно, чтобы все было максимально чисто. Только работа. Только официальные документы. Никаких машин, никаких лишних появлений у дома. Не потому, что я стыжусь. И не потому, что верю им.
— А потому что защищаете детей.
Я киваю.
— Да.
Он не выглядит обиженным. Не выглядит задетым. Просто принимает. И это снова выбивает почву из-под старых привычек. С Максимом любое «мне так нужно» превращалось в спор, обиду, счет. Здесь — в решение.
— Хорошо, — говорит он. — До суда — только официально.
Мне почему-то становится одновременно легче и хуже.
Легче — потому что так правильно.
Хуже — потому что я сама поставила расстояние, а внутри что-то глупо сжалось. Не девичье, не романтичное, без бабочек и прочего зоопарка. Просто уже привыкла за эти дни, что где-то рядом есть его спокойное «разберемся». И сейчас сама же ограничиваю доступ к этому спокойствию. Правильно делаю. Но правильное не всегда приятно.
— Спасибо, — говорю.
— Это не услуга. Это ваш выбор.
— Вы всегда так аккуратно возвращаете человеку ответственность?
— Стараюсь.
— Неприятная привычка.
Он почти улыбается. Едва заметно.
— Полезная.
Я тоже чуть улыбаюсь. И тут же вспоминаю, что мы договорились «только официально». Улыбаться, конечно, пока не запрещено, но лучше не злоупотреблять. Особенно в кабинете с закрытой дверью и моей жизнью, которую уже фотографируют с удобного ракурса.
— По работе, — говорю я, вытаскивая блокнот, потому что надо срочно вернуться в понятную зону. — Южный блок к одиннадцати?
— К одиннадцати. И еще встреча в три. Вы будете вести протокол?
— Буду.
— Сможете?
— Да.
Он смотрит внимательно.
— Не из упрямства?
— Из зарплаты.
Вот тут он все-таки усмехается.
— Веский аргумент.
— Один из самых честных.
Я выхожу из кабинета и впервые за утро нормально вдыхаю.
До суда — только официально.
Хорошо.
Правильно.
Неприятно.
Работа идет тяжело, но идет. Я пишу, проверяю, отвечаю на письма. В три веду протокол и даже не путаю фамилии, хотя один участник встречи упорно похож на человека, который должен называться не Сергей Павлович, а «давайте вернемся к этому позже». После встречи Светлана читает мой черновик, кивает.
— Жить будешь.
— Это по протоколу или вообще?
— Пока по протоколу.
Отлично. Маленький стабильный островок: протокол не умер, значит, и я пока держусь.
Вечером звонит Елена Павловна.
— Подали заявление и ходатайство. Также направили адвокату Максима уведомление, что сообщения ребенку будут использованы в основном заседании. У меня есть реакция с их стороны.
— Какая?
— Адвокат Максима просит завтра встречу для обсуждения мирового соглашения по месту проживания детей и порядку общения.