Страница 85 из 101
Глава 23. Не новая семья
Я смотрю на фотографию в Данином телефоне и думаю, что если бы злость можно было налить в кастрюлю, у нас бы на плите сейчас не суп грелся, а что-то гораздо более опасное. Причем без крышки.
На фото я и Кирилл Сергеевич у суда.
Момент выбран не случайно. Конечно, не случайно. Он чуть наклонился ко мне, я смотрю на него снизу вверх, лицо у меня уставшее, растерянное, а со стороны, если очень постараться и иметь достаточно грязное воображение, можно придумать любую историю. Хоть про роман, хоть про новую семью, хоть про то, что я прямо на ступенях суда выдала детей бабушке и пошла выбирать себе другого мужчину.
Под фото подпись:
«Мама тоже уже выбрала новую семью. Просто она тебе врет».
Я медленно выдыхаю.
Хорошо, что телефон у меня в руках. Потому что если бы он сейчас был у Кристины, я бы, наверное, впервые в жизни всерьез задумалась, насколько сложно попасть по человеку папкой с документами. Папка тяжелая. Документов много. Удар был бы убедительный. Но, к сожалению, у меня дети, суд и необходимость оставаться адекватной. Елена Павловна сказала: не железной, а адекватной. Вот и стою. Адекватная. С телефоном восьмилетнего сына, которому взрослая беременная женщина присылает фото моей спины у суда и пишет про новую семью.
— Мам? — тихо говорит Даня.
Я поднимаю глаза.
Он сидит на кровати, весь напряженный, как будто ждет, что сейчас выяснится что-то страшное. Соня стоит в дверях с зайцем. Мама позади меня. Все смотрят на меня. И я понимаю: сейчас нельзя сорваться. Не потому, что мне нельзя злиться. Можно. Еще как можно. Если бы злость считалась спортом, я бы уже взяла разряд. Но дети сейчас смотрят не на Кристину, не на Максима, не на суд. На меня. И если я развалюсь, они тоже посыплются.
Сажусь на край Даниной кровати.
— Это Кирилл Сергеевич, — говорю спокойно. — Мой начальник. Он был сегодня в суде как свидетель.
— Я знаю, — отвечает Даня. — Ты говорила.
— Он не моя новая семья.
Слова приходится произнести прямо. Без намеков и взрослой дипломатии. Иногда детям не нужны красивые обходные дорожки. Им нужна нормальная табличка: вот здесь правда, вот здесь чужая манипуляция.
Даня смотрит на фото.
— А почему он так стоит?
Я тоже смотрю. Ну да, стоит он… неудачно для моей правовой и материнской репутации. Чуть ближе, чем надо бы на фото. Хотя в реальности там был холод, ступени суда, моя папка, его обычное спокойствие и разговор о том, что водитель будет поблизости. Но фотография не показывает контекст. Фотография вообще подлая штука. Вырежь секунду из жизни — и можно наврать на целую книгу.
— Потому что мы разговаривали, — говорю я. — Он сказал, что может довезти меня домой. Я отказалась.
Даня резко смотрит на меня.
— Почему?
Вот вопрос. Восемь лет, а бьет точно.
— Потому что хотела сама доехать.
— А он обиделся?
— Нет.
— Почему?
Я усмехаюсь совсем чуть-чуть.
— Потому что взрослые нормальные люди не обижаются, когда им говорят «нет».
Мама за моей спиной очень выразительно молчит. Настолько выразительно, что я даже без поворота понимаю: она сейчас внутренне аплодирует этой фразе и одновременно думает о Максиме. У нас в доме теперь любое упоминание нормального взрослого поведения автоматически бросает тень на бывшего мужа. Не моя вина. Сам старался.
Даня снова смотрит на фото.
— А он тебе нравится?
Вот тут я все-таки на секунду теряюсь.
Потому что могла бы сразу сказать «нет». Быстро. Удобно. Для суда, для ребенка, для себя самой. Но я не хочу врать сыну так, чтобы потом эта ложь встала между нами. И в то же время он не должен нести на себе мои взрослые чувства, даже если они пока сами толком не знают, чувства они или просто усталое желание рядом с кем-то не держать оборону.
— Я его уважаю, — говорю после паузы. — Он мне помогает по делу. Он ведет себя порядочно. Но это не значит, что он моя новая семья.
— А если потом будет? — спрашивает Соня из дверей.
Я поворачиваюсь к ней.
Заяц прижат к животу. Лицо серьезное. Пять лет, а вопросы такие, что взрослый психолог не сразу подберет удобный стул.
— Если когда-нибудь в моей жизни появится мужчина, — говорю медленно, — это не будет значить, что я выбрала новую семью вместо вас. Вы не заменяетесь. Ни папиным новым ребенком, ни моим… кем-то. Дети не меняются на взрослых. Никогда.
Соня молчит, потом подходит ближе и садится рядом со мной.
— А папа поменял?
Сердце сжимается.
Вот как ей ответить? Как объяснить пятилетнему ребенку разницу между «папа сделал плохой выбор» и «папа тебя заменил», если взрослая часть меня сама до сих пор иногда не может отделить одно от другого? Максим не перестал быть их отцом. Но вел себя так, будто дети — часть борьбы. А ребенок чувствует не юридические формулировки, а то, что папа пришел в школу с чужой тетей и новым ребенком в животе.
— Папа сделал много неправильного, — говорю я. — Но это не значит, что ты стала ему не нужна. Просто сейчас он сам запутался и делает больно.
— А тетя Кристина делает специально? — спрашивает Даня.
Я смотрю на телефон.
На фото.
На подпись.
— Да, — говорю я. — Это она сделала специально. И это плохо.
В комнате становится тихо.
Не страшно-тихо. Скорее так, будто мы все признали очевидное. Иногда взрослые делают плохие вещи специально. Не потому, что не поняли, не потому, что случайно, не потому, что «на нервах». Специально. И это надо называть. Не орать, не проклинать, не устраивать спектакль, но называть.
— Что теперь? — спрашивает Даня.
Вот за этот вопрос мне хочется обнять его и одновременно отвезти куда-нибудь в нормальное детство, где «что теперь» относится к разбитой чашке, а не к угрозам взрослой женщины.
— Теперь я сделаю скриншот, — говорю я. — Отправлю юристу. Этот номер заблокируем. И завтра будем решать, как через суд запретить ей писать вам и приближаться без моего согласия.
— А папа?
— Папе я тоже отправлю. Пусть знает.
— Он скажет, что это не она?
— Может.
— А если скажет?
— Тогда пусть докажет.
Даня внимательно смотрит на меня.
— Ты злая.
— Да.
— Очень?
— Очень.
— Но ты не кричишь.
— Потому что если я сейчас начну кричать, будет легче мне, а вам страшнее. Я потерплю.