Страница 75 из 101
В десять десять у ворот останавливается черная машина.
Власов приехал ровно в то время, которое написал. Не раньше, не позже. Мужчина-пунктуальность. Я смотрю в окно и невольно поправляю воротник пальто. Потом злюсь на себя. Не свидание. Суд. Дети. Папка. Дыши назло.
Мама тоже выглядывает.
— Это он?
— Да.
— Страшный.
— Мам.
— Что? Я сказала не плохой. Я сказала страшный. Есть разница.
Есть. И я ее тоже вижу. Власов стоит у машины в темном пальто, с папкой в руке, собранный, спокойный, будто едет не в суд по чужому семейному делу, а на сложные переговоры. Впрочем, для него, наверное, это и есть переговоры. Просто цена слишком личная. Моя.
Я целую детей, беру папку, сумку, телефон, еще раз проверяю флешку с записью. Проверяю паспорт. Проверяю справку с работы. Проверяю все так тщательно, будто от этого зависит, не развалится ли мир. Хотя, честно говоря, частично зависит.
На улице холодно. Власов открывает мне дверь машины.
— Доброе утро.
— Доброе. Вы точно уверены, что…
— Уверен.
Он даже не дает мне договорить. И правильно. Я бы все равно сказала что-то вроде «вы не обязаны», а он уже слышал это вчера.
Сажусь в машину. Внутри тихо, тепло, пахнет кожей и дорогим кофе. После маминой кухни с кашей, детскими чашками и зайцем на стуле этот салон кажется чужим миром. Не лучше. Просто другим. Там — жизнь, которую надо удержать. Здесь — короткая пауза перед боем.
Едем молча.
Я держу папку на коленях, периодически открываю и снова закрываю. Документы на месте. Елена Павловна на месте будет. Власов рядом. Дети дома. Все вроде бы собрано, но внутри все равно пусто и холодно.
— Вы сейчас порвете папку, — говорит он.
— Это моя форма медитации.
— Неэффективная.
— Зато доступная.
Он чуть поворачивает голову. На лице почти ничего, но в глазах мелькает короткая усмешка. Я быстро смотрю в окно. Не время замечать его глаза. Совсем не время. В моей жизни сейчас вообще не время замечать мужчин, даже если они умеют молчать так, что рядом становится спокойнее.
— В суде отвечайте коротко, — говорит он. — Не объясняйте больше, чем спрашивают.
— Это совет как свидетеля или как начальника?
— Как человека, который видел, как вас провоцируют.
— Меня легко спровоцировать, когда дело касается детей.
— Поэтому и коротко.
Я киваю.
— Постараюсь.
— Не постараюсь. Сделаете.
Вот этот его тон. Без ласки, без сюсюканья, без «бедная вы». Просто требование. Раньше меня бы взбесило. Сегодня почему-то помогает. Может, потому что внутри у меня слишком много распада, а он говорит так, будто все еще существует порядок.
У суда нас встречает Елена Павловна. Строгая, спокойная, с папкой и выражением лица женщины, которая таких Максимов видела пачками и умеет сортировать их по степени наглости.
— Алина, доброе утро. Кирилл Сергеевич?
— Да.
Они пожимают руки. Он передает ей письменное объяснение. Она быстро просматривает.
— Хорошо. Очень по делу.
Мне бы тоже хотелось быть «по делу». Пока я чувствую себя скорее «по краю». Но ничего. Главное — не упасть.
Внутри суда пахнет бумагой, пылью и дешевым кофе. Люди сидят на скамейках с такими лицами, что сразу понятно: никто сюда не пришел по приятному поводу. Максим уже там. У окна, в темном костюме, рядом его адвокат. Чуть дальше — Татьяна Борисовна и Кристина. Кристина бледная, в светлом пальто, ладонь на животе. Выглядит хрупкой, почти невинной. Если не знать, что она прислала мне угрозу про запись и собиралась использовать обрезанный кусок в суде, можно даже поверить.
Татьяна Борисовна оглядывает меня с головы до ног. Я выдерживаю взгляд. Платье старое, но приличное. Пальто не новое, туфли не идеальные. Зато в папке акт опеки, где написано, что дети не живут в ужасах, а это сегодня важнее любых туфель.
Максим подходит.
— Алина.
Елена Павловна сразу делает шаг чуть вперед.
— Максим Андреевич, все разговоры через представителей.
— Я хочу поговорить с женой.
— Я не хочу, — говорю я.
Голос звучит ровно. Немного глухо, но ровно.
Максим переводит взгляд на Власова.
— Конечно. Теперь ты без сопровождения не разговариваешь.
Я чувствую, как поднимается злость. Не горячая, а сухая. Хорошая злость. От нее не хочется кричать. От нее хочется отвечать точно.
— Теперь я не разговариваю с тобой наедине, когда ты потом переворачиваешь каждое слово.
Он криво усмехается.
— Смелая стала.
— Нет. Просто устала быть удобной.
Ответ выходит сам. Не громко. Без красивой паузы. Но Максим замолкает. На секунду. И этой секунды мне достаточно.
Нас вызывают.
Зал небольшой. Я ожидала, наверное, чего-то более внушительного. Но все выглядит почти буднично: стол, стулья, секретарь, судья с уставшим лицом. От этого страшнее. Судьбу детей будут обсуждать не в каком-то торжественном месте, а в обычном кабинете, где у кого-то скрипит стул и плохо пишет ручка.
Я сажусь рядом с Еленой Павловной. Папку кладу перед собой. Максим садится напротив со своим адвокатом. Татьяну Борисовну и Кристину в зал не пускают. Адвокат Максима пробует сказать, что они прибыли для моральной поддержки. Судья смотрит поверх очков и говорит, что моральная поддержка участником процесса не является. Мне очень хочется записать эту фразу и отправить маме. Но телефон, слава богу, в сумке.
Адвокат Максима говорит первым.
Говорит гладко. Уверенно. Если не знать деталей, можно даже проникнуться. Отец имеет стабильный доход, просторную квартиру, возможности. Мать долго не работала, только недавно устроилась, проживает у своей матери в старом доме. Мать препятствует общению с детьми, эмоционально нестабильна, вовлекает несовершеннолетних в конфликт. Имеется аудиозапись, где мать угрожает беременной женщине, которая состоит в отношениях с отцом.
Я слушаю и не перебиваю. Елена Павловна заранее предупреждала: не реагировать. Очень хочется, конечно. Особенно на «эмоционально нестабильна». После всего, что Максим устроил за последние дни, странно было бы сиять спокойствием, как лампочка в подъезде. Но я молчу. Сижу, держу ручку, смотрю в стол. Дышу. Назло.
Потом говорит Елена Павловна.