Страница 45 из 101
Кирилл Сергеевич сделал шаг ближе. Не ко мне даже. Просто обозначил движение, и Кристина тут же посмотрела на него. В ее взгляде мелькнуло раздражение. Видимо, ей не нравилось, что посторонний мужчина присутствует при разговоре, который она, вероятно, планировала провести иначе. Мягко. Наедине. Может, даже с моим плачем и ее благородством.
— Вам лучше уйти, — сказал Власов.
Спокойно.
Но так, что это прозвучало не советом.
Кристина выпрямилась.
— Это не ваше дело.
— Когда беременная женщина устраивает эмоциональное давление у дома, где находятся дети моего сотрудника, — уже мое.
Моего сотрудника.
Опять.
Если бы я была в нормальном состоянии, наверное, возмутилась бы. Мол, я не ваша собственность. Но, во-первых, он и не говорил как о собственности. Во-вторых, состояние у меня было такое, что я могла возмутиться только при условии, что меня предварительно поставят на зарядку.
— Вашего сотрудника, — повторила Кристина с неприятной усмешкой. — Быстро же Алина нашла поддержку.
Я устало закрыла глаза.
Вот опять.
Почему все вокруг так уверены, что если женщина перестала стоять одна посреди пожара, значит, она обязательно уже с кем-то что-то? Неужели помощь мужчины всегда должна быть подозрительной? Хотя, учитывая мой опыт с мужчинами, вопрос спорный. Но сейчас Кирилл Сергеевич был моим начальником. Страшным, резким, с карими глазами и патологической привычкой появляться в момент, когда моя жизнь делает кульбит. И всё.
Пока всё.
Нет, Алина. Не «пока». Вообще всё.
— Кристина, — сказала я. — Идите домой. Или к Максиму. Или куда вы там идете после визитов к чужим детям. Но сюда больше не приходите.
— Вы не имеете права запрещать мне…
— Имею. Это дом моей матери. Здесь мои дети. Вы им никто.
Ее лицо стало жестким.
— Пока.
Я медленно вдохнула.
Вот это «пока» было сказано зря.
Очень зря.
Потому что до этого я еще могла держаться в рамках почти приличного разговора. Но когда женщина, из-за которой моя дочь боится за своего плюшевого зайца, стоит у калитки и говорит мне «пока», во мне просыпается не светская разведенная дама. Во мне просыпается мать. Та самая, которая может голыми руками вытащить ребенка из лужи, отмыть пластилин с кота, не спать трое суток при температуре и при необходимости перегрызть горло новой реальности, если та слишком близко подошла к детям.
— Никогда, — сказала я тихо.
Кристина моргнула.
— Что?
— Вы никогда не станете им матерью, второй мамой, новой семьей или кем вы там себя представляете. Вы можете стать женой Максима, можете родить ему ребенка, можете жить в той квартире, можете пить кофе из моей кружки, если он не выбросит. Но мои дети — не место, которое освободилось после моего ухода. Они не приложение к мужчине. Не бонус к нему. Не мебель из старой семьи, которую можно перевезти в новую.
Она побледнела.
Я шагнула ближе к калитке.
— И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете.
— Вы угрожаете беременной женщине?
— Я защищаю своих детей. Разница большая. Запомните, пригодится.
Тишина.
Кристина смотрела на меня, и в ее глазах наконец-то не было мягкости. Была злость. Чистая, взрослая, очень человеческая злость. И, как ни странно, с такой Кристиной говорить было проще. Без этой сахарной оболочки «я по-хорошему». Вот она настоящая. Испуганная, уязвленная, беременная, влюбленная или считающая себя влюбленной, и злая на жену, которая почему-то не рассыпалась красиво и не уступила сцену.
— Максим всё равно будет с нами, — сказала она.
Я пожала плечами.
— Забирайте.
Она дернулась, будто я ударила.
— Вы так легко говорите.
— Нет. Не легко. Просто я наконец поняла, что мужчина — не приз. Особенно если он изменил беременной одной и женатой на другой.
Кристина вскинула голову.
— Он не изменял мне.
Я посмотрела на нее.
— Вы уверены?
Вот это было жестоко.
Я знала.
Но сказала.
Потому что правда иногда бывает не красивой, не мягкой и не своевременной. Зато полезной. Как йод на разбитое колено. Щиплет мерзко, зато потом, может быть, не загноится.
Кристина отступила на шаг.
Потом развернулась и пошла к дороге. Быстро. Плечи прямые, каблуки стучат по асфальту, подарочный пакет болтается в руке. И почему-то мне стало ее жалко. На одну секунду. Потому что она уходила не победительницей. Она уходила женщиной, которая пришла забрать место, а получила вопрос, на который, возможно, не хотела знать ответ.
Но жалость быстро прошла.
В доме всхлипнула Соня.
И всё. Жалость закончилась.
Мама сразу пошла внутрь, а я осталась у калитки. Просто стояла и смотрела в сторону, куда ушла Кристина. Небо было темное, воздух холодный, руки у меня дрожали. Не красиво дрожали, а мелко, противно, как после высокой температуры.
— Вы в порядке? — спросил Кирилл Сергеевич.
Я повернулась к нему.
И почему-то рассмеялась.
Нет, ну правда. В порядке? Мой муж изменил, любовница беременна, дети травмированы, свекровь считает меня никому не нужной, бывший угрожает, у меня первый рабочий день, рюши под жакетом и новая фамилия на пропуске. Конечно, я в порядке. Просто образцовый порядок. Почти как в шкафу, если его не открывать.
— Нет, — сказала я честно.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Вы хотя бы не врете.
Я снова усмехнулась. Уже тише.
— Вы странно утешаете.
— Я не утешаю.
— Я заметила.
Мы помолчали.
Очень странное молчание. Не неловкое, хотя ему полагалось быть неловким. Начальник и сотрудница у калитки после сцены с беременной любовницей мужа. Если где-то есть учебник по корпоративной этике, он сейчас сам себя закрыл и ушел в отпуск.
— Кирилл Сергеевич, — сказала я. — Спасибо, что… не уехали.
— Вы были не дома.
— Уже была.
— Не внутри.
Я посмотрела на него.