Развод в 35. Я больше не твоя.

Глава 12. Новая семья

Я смотрела на ее ладонь на животе.

Аккуратную такую ладонь. С красивым маникюром, тонкими пальцами и кольцом на среднем пальце. Не обручальным, конечно. Просто стильным. У таких женщин даже ладонь на животе выглядит как кадр из дорогой рекламы: мягкий свет, трепет, новая жизнь, мужчина влюблен, музыка нежная, где-то за кадром счастье машет платочком.

У меня в голове в этот момент музыки не было.

Там был какой-то глухой технический шум. Как у холодильника ночью, когда все спят, а он вдруг начинает тарахтеть, и ты лежишь в темноте, слушаешь и думаешь: ну вот, еще холодильник сдохнет, как раз вовремя.

— Беременна, — повторила я.

Очень умно. Очень содержательно. Почти как Максимово «черт» после того, как я сказала, что дети видели его с другой. Мы с ним, оказывается, за десять лет брака всё-таки стали похожи. В кризис оба выдаем короткие бессмысленные слова и смотрим, как жизнь спокойно добивает ногой.

Кристина кивнула.

— Да.

Мама за моей спиной тихо сказала:

— Господи.

Кирилл Сергеевич молчал.

Я почему-то именно его молчание чувствовала сильнее всего. Он стоял рядом, не вмешивался, но я знала, что он слышит каждое слово. Мой начальник. Человек, который утром дал мне работу, вечером отвез домой, а теперь стоял у маминой калитки и узнавал, что любовница моего мужа беременна.

Первый рабочий день, конечно, удался.

Можно было сразу в трудовую книжку записать: «Принята на должность помощника руководителя. Дополнительная нагрузка: семейный апокалипсис у забора».

— Максим знает? — спросила я.

Голос у меня был чужой. Ровный, сухой. Такой, каким, наверное, объявляют остановки в метро. Следующая станция — «Беременная любовница». Осторожно, двери закрываются, жизнь едет дальше без вашего согласия.

Кристина на секунду отвела взгляд.

Совсем на секунду.

Но я заметила.

После последних суток я вообще стала замечать слишком много. Раньше могла не замечать очевидного годами, а теперь видела всё: микродвижение губ, паузу, как человек смотрит в сторону, когда не хочет отвечать сразу. Поздравляю, Алина. Тебя предали, зато прокачалось наблюдение. Отличный бонус.

— Знает, — сказала она.

— Давно?

— Недавно.

— До того, как приехал к моей маме с юристом за Соней? Или после?

Она сжала пакет сильнее.

— Я не обязана перед вами отчитываться.

— А о моих детях говорить обязаны?

Кристина вспыхнула.

Вот наконец-то. До этого она всё держалась: мягкая, спокойная, правильная. А теперь идеальная Кристина дала трещину. Не сильную, но заметную. Видимо, беременность не делала ее святой. Удивительно. А я уже почти поверила, что передо мной будущая мадонна с подарочным пакетом из магазина игрушек.

— Я пришла по-хорошему, — сказала она.

— Нет. Вы пришли сказать мне, что у моего мужа будет еще один ребенок, и поэтому мои дети должны подвинуться в сторону вашей новой семьи.

— Я этого не говорила.

— Зато очень старались.

— Вы сами слышите только то, что хотите.

— Поверьте, я очень не хотела это слышать.

Она замолчала.

И вот тут меня вдруг накрыло.

Не истерикой. Не слезами. Нет. Слезы застряли где-то внутри, как пробка в горле. Меня накрыло воспоминаниями. Две полоски на тесте, когда я узнала о Дане. Как Максим кружил меня по кухне, смеялся и говорил, что теперь мы настоящая семья. Первое УЗИ. Его ладонь на моем животе. Потом Соня — уже сложнее, уставшее, не такое праздничное, но всё равно наше. Наши дети. Мои беременности. Наши имена, споры, кроватки, маленькие носки.

А теперь чужая женщина стояла у моей калитки с ладонью на животе, и там, внутри нее, был ребенок моего мужа.

Не теоретически.

Не «когда-нибудь».

Уже.

— Сколько? — спросила я.

— Что?

— Срок какой?

Она снова замялась.

— Девятая неделя.

Девятая.

Я быстро посчитала. Очень быстро. Женщины вообще умеют считать сроки лучше любых календарей, особенно когда им больно. Девять недель. Значит, не случайность. Не «вчера перепил и ошибся». Не «кризис». Не «это ничего не значит». Это значило уже минимум два месяца. А скорее больше. Просто беременность стала заметным последствием.

Мне захотелось сесть.

Прямо на землю. На дорожку возле калитки. Желательно в кусты, чтобы никто не видел. Но я стояла. Почему-то. Ноги держали. Опять спасибо, ноги. Вы единственные в этой семье, кто стабильно выполняет работу.

— Девятая неделя, — сказала я.

Кристина молчала.

— Интересно, — продолжила я. — А он мне вчера говорил, что это не серьезно.

Она дернулась.

Вот теперь удар попал.

— Он так сказал?

— Да. Еще сказал, что это не имеет отношения к семье.

Лицо у Кристины изменилось.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я поняла: Максим и здесь успел быть Максимом. Ей, вероятно, он говорил другое. Что жена — формальность, что семья давно разрушена, что он решит, что они будут вместе, что новая жизнь, что ребенок… Господи, да что угодно. Мужчины вроде Максима прекрасно умеют говорить нужные слова разным женщинам. Одной — «не драматизируй». Другой — «я всё решу». Главное, чтобы обе какое-то время делали то, что ему удобно.

— Он просто не хотел вас травмировать, — сказала Кристина, но голос уже был не таким уверенным.

Я посмотрела на нее почти с жалостью.

И это было странно.

Еще минуту назад я хотела выставить ее за калитку вместе с подарками, светлым пальто и всей ее новой реальностью. А теперь вдруг увидела не победительницу. Не женщину, которая забрала моего мужа. А еще одну женщину, которая, возможно, тоже поверила в красивую версию Максима. Только у нее теперь внутри рос ребенок, а у меня за спиной двое детей, которые уже знали, как выглядит ложь отца.

— Кристина, он не хотел травмировать себя, — сказала я. — Это разные вещи.

Она поджала губы.

— Вы хотите, чтобы я поверила вам, а не ему?

— Мне всё равно, кому вы поверите. Правда. Это теперь ваша часть истории.

Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то ужасное.

— Ребенок — не «часть истории».

— Конечно. Ребенок — человек. И он не виноват. Как и мои дети не виноваты. Виноваты взрослые, которые почему-то сначала делают, а потом приходят к чужим калиткам с подарочными пакетами.

Мама тихо вздохнула.