Страница 42 из 101
Любовница моего мужа пришла помочь ему говорить с нашими детьми после того, как эти дети увидели, как он целует ее у ресторана.
Нет, ну жизнь, конечно, творческая сволочь. Такой сюжет нарочно не придумаешь, потому что редактор скажет: перебор, автор, так люди не делают. А люди делают. Еще как.
— Кристина, — сказала я, удивляясь собственному ровному голосу, — вы являетесь причиной, по которой моя пятилетняя дочь спрашивает, будет ли тетя жить в нашей квартире. Вы правда считаете себя подходящим человеком для помощи?
Она побледнела.
Совсем чуть-чуть.
— Я не знала, что дети видели.
— Теперь знаете.
— Максим сказал, что вы увидели случайно.
— Мы все увидели случайно. Семейный выход за молоком, знаете ли, редко планируется как разоблачение измены.
Кристина опустила глаза.
На секунду мне даже показалось, что ей стыдно. А потом она снова подняла взгляд, и я поняла: нет. Не стыдно. Неприятно. Стыд — это глубже. Стыд меняет поведение. А ей просто было неудобно, что история оказалась не такой гладкой, как Максим, вероятно, рассказывал.
— Он говорил, что у вас давно всё плохо, — сказала она тише.
Вот оно.
Классика.
У нас давно всё плохо. Мы не живем как муж и жена. Она меня не понимает. Я несчастен. Детей люблю, но брак умер. Жена холодная, запущенная, недовольная. Я держусь ради семьи. А потом появляется она — легкая, красивая, понимающая, с идеальной укладкой и, видимо, с запасом свободного времени, чтобы слушать чужого мужа.
— И это, по вашему мнению, оправдывает? — спросила я.
— Я не оправдываюсь.
— А похоже.
Она выдохнула.
— Я не собиралась разрушать вашу семью.
Я посмотрела на нее.
Внимательно.
И вдруг поняла, что если сейчас продолжу, то сорвусь. Не из-за нее даже. Из-за этой фразы. Не собиралась разрушать. Как будто семья — это вазочка на краю стола. Шла мимо, махнула пальто, ой, разбилась. Не хотела. Бывает.
— Кристина, семья не разрушается от вашего желания или нежелания. Ее разрушил Максим. Но вы сейчас пришли к детям женщины, которой он изменил. С подарками. И словами о помощи. Так что давайте не будем делать вид, что вы просто случайно забрели мимо с пакетом.
Мама рядом одобрительно молчала. Кирилл Сергеевич тоже. Впрочем, его молчание почему-то давало больше уверенности, чем чужие слова. Может, потому что он не пытался меня поправить. Не перехватывал. Не делал из меня слабую. Просто стоял, и я знала: если сейчас ситуация полезет через край, он вмешается. Но пока это мой разговор.
Кристина вдруг посмотрела на него.
— А вы кто? — спросила она.
Я уже открыла рот, но Власов ответил сам:
— Человек, который ждет, пока Алина Викторовна войдет домой.
Очень точная формулировка.
Не начальник. Не друг. Не мужчина. Человек, который ждет. И все.
Кристина усмехнулась.
— Забавно. Максим переживает, что Алина не справляется, а она уже с поддержкой.
У меня вспыхнули щеки.
Вот умеют женщины ударить. Мужчины чаще бьют прямо. Женщины — шпилькой. Тонкой, красивой, прямо под ноготь.
— Максим переживает? — спросил Кирилл Сергеевич.
Кристина на секунду замешкалась.
Видимо, не ожидала, что он вступит.
— Да.
— Тогда передайте Максиму, что переживание не выражается угрозами забрать детей и сорвать работу.
Она посмотрела на меня.
— Он не угрожал.
Я рассмеялась.
Не весело. Коротко.
— Вы теперь его пресс-служба?
— Я просто знаю, какой он.
— Вы знаете мужчину, который водит вас по ресторанам. Я знаю мужчину, который дома спрашивает, есть ли что-нибудь нормальное поесть, после того как целовал вас на улице. Это разные экскурсионные маршруты.
Мама тихо сказала:
— Алина.
Да, я поняла. Уже слишком. Но, господи, как же трудно было остановиться. Особенно когда напротив стоит женщина, которая, возможно, не виновата во всем, но почему-то пришла именно туда, где мои дети пытаются пережить первый день после слома семьи.
Кристина крепче сжала пакет.
— Я хотела по-человечески.
— По-человечески было не приходить.
— Алина, дети должны привыкать к новой реальности.
Я застыла.
— Что?
Она тоже поняла, что сказала лишнее. Или не лишнее, а просто раньше, чем планировала. Губы сжались, взгляд на секунду ушел в сторону.
— Я имею в виду, если вы с Максимом разводитесь…
— Если?
— Когда, — поправилась она. — Когда вы разведетесь, детям все равно придется принимать, что у их отца будет личная жизнь.
— У их отца личная жизнь появилась еще в браке. Они уже приняли первый удар. Второй я постараюсь им не добавлять.
— Вы не сможете вечно ограждать их.
— А вы не будете тем человеком, который объясняет мне, как защищать моих детей.
Она вскинула подбородок.
И вот тут я впервые увидела не мягкую грамотную Кристину из сообщений, не легкую фею из ресторана, не женщину с подарочным пакетом. А соперницу. Не в любви даже. Нет. За любовь Максима я уже не боролась. Скорее за место. За право быть признанной правильной, новой, лучшей. За право сказать: старая жена — прошлое, я — будущее.
— Максим любит детей, — сказала она. — И он не отдаст их вам просто так.
Мама сделала шаг вперед.
— Девушка, вы сейчас договариваетесь до очень плохих вещей.
— Я говорю правду.
— Нет, — сказала я. — Вы повторяете его угрозы красивым голосом.
Кристина посмотрела на меня почти с жалостью.
— Вы правда думаете, что справитесь? Одна? С двумя детьми? На новой работе? У мамы в старом доме?
Вот оно.
Снова.
Снова эта фраза, только другим голосом. Свекровь, Максим, теперь она. Все так переживали за мою способность справиться, что удивительно, как раньше не переживали, когда я десять лет тащила дом и детей. Видимо, женщина справляется ровно до тех пор, пока делает это удобно для мужчины. Как только она хочет справиться для себя — сразу сомнения, комиссии и подарочные пакеты.
— Я справлюсь лучше, чем вы думаете, — сказала я.
— Я не хочу вам зла.
— Тогда перестаньте его делать.
Она моргнула.
Я забрала у нее пакет.
Она не ожидала, поэтому выпустила сразу. Пакет был тяжеленький. Я заглянула внутрь. Кукла. Конструктор. Шоколадные яйца. И открытка. Розовая. На открытке было написано: «Соне и Дане от Кристины».
Меня затошнило.
Не образно. По-настоящему.
Я закрыла пакет и протянула обратно.
— Заберите.
— Это детям.