Страница 3 из 101
Я поднялась. Ноги были ватные, но держали. Надо же, полезная функция организма. Даже когда душа вывалилась куда-то на тротуар, ноги продолжают работать. Спасибо, ноги. Хоть вы меня не подвели.
— Да, — сказала я. — Домой.
Я не пошла к нему. Не бросилась стучать в окно машины. Не стала кричать на всю улицу, кто он такой и куда ему идти со своей… даже слово в голове не подобрала. Любовницей? Женщиной? Девочкой с идеальной укладкой? Нет, не важно.
Может быть, потом я буду жалеть, что не устроила сцену. Может быть, нормальная женщина должна была бы подойти, открыть дверцу, вытащить эту красотку за дорогой рукав и спросить: «А ничего, что у него жена и двое детей?» Но я стояла с собственными детьми рядом. И у меня не было сил превращать их отца в публичное зрелище.
Он и без этого только что прекрасно справился.
Мы перешли дорогу на зеленый. Я держала Соню за руку, Даню — за рукав, потому что он всё время оглядывался. Я тоже хотела оглянуться, но не стала. Гордость? Нет. Скорее страх. Вдруг они еще там. Вдруг он заметит нас. Вдруг выйдет. Вдруг начнет что-то объяснять. Вдруг я поверю.
Последняя мысль оказалась самой страшной.
Потому что где-то внутри меня жила не умная взрослая женщина, не мать двоих детей, не жена с десятью годами брака за плечами, а какая-то жалкая дурочка, которая всё еще хотела, чтобы Максим подбежал, схватил за руку и сказал: «Алина, это не то, что ты подумала». И чтобы я, конечно, сразу поверила. Потому что так проще. Потому что тогда не надо рушить дом, делить детей, объяснять маме, слушать свекровь, искать работу, считать деньги и признавать, что последние годы ты жила с человеком, которому было удобно, пока ты молчала.
Мы зашли в ближайший продуктовый. Я машинально взяла молоко, хлеб, куриные голени по скидке и пачку дешевого печенья детям. На кассе Соня попросила шоколадное яйцо. Обычно я бы сказала нет, потому что дорого и потому что дома есть печенье. Но сегодня просто положила яйцо в корзину. Даня посмотрел на меня, потом тоже взял себе. Я не возразила.
Пусть будет праздник. Папа целует тетю, зато у детей шоколадное яйцо. Баланс вселенной, чтоб его.
Дома я раздела детей, поставила чайник, отправила Даню мыть руки, Соню — переодеваться, а сама пошла на кухню и достала из пакета молоко. Руки дрожали так, что пакет чуть не выскользнул. Я поставила его на стол, уперлась ладонями в край столешницы и наконец позволила себе вдохнуть.
Не помогло.
Перед глазами снова был Максим. Его рука на талии той женщины. Его губы на её губах. Его улыбка. Легкая, живая, почти мальчишеская.
Я давно не видела, чтобы он так улыбался.
Дома он улыбался редко. Обычно уставал, раздражался, смотрел в телефон, просил не шуметь, говорил, что завтра рано вставать. Иногда целовал Соню в макушку, трепал Даню по волосам, кивал мне, когда я ставила перед ним ужин. Меня он в губы целовал… Не помню. Правда не помню. Может, неделю назад? Месяц? На Новый год? Да что там, на Новый год он тоже устал, потому что у него был сложный декабрь.
Я открыла холодильник, положила молоко на полку и зачем-то посмотрела на свое отражение в темном стекле духовки.
Ну здравствуй, Алина.
Волосы в пучке, выбившиеся пряди у висков, бледное лицо, губы без помады, под глазами синяки. Пуховик висит на плечах, как чужой. Женщина, которую давно никто не хотел. Женщина, которая привыкла сначала покупать детям колготки, а потом, если останется, себе шампунь не самый дешевый.
И вот тут я вдруг разозлилась.
Не на ту женщину. Не на Максима. На себя.
Потому что первой моей мыслью было не «какой же он подлец», а «конечно, она лучше». Вот это было самое отвратительное. Он изменил, а я за секунду успела сравнить себя с ней и проиграть. Сама. Без суда. Без адвоката. Без права на апелляцию.
— Мам, я руки помыл! — крикнул Даня из ванной.
— Молодец, — ответила я почти нормальным голосом.
Почти — это уже победа.
Я приготовила ужин. Куриные голени, макароны, салат из огурцов, потому что дети любят, а я умею нарезать огурцы даже в состоянии внутреннего развода. Соня за столом была тихая. Даня тоже. Они обычно спорили, кто первый возьмет кетчуп, рассказывали новости из школы и сада, жаловались друг на друга, а сегодня ели молча. И это молчание было тяжелее любых вопросов.
— Папа придет? — спросила Соня, когда я убирала тарелки.
Я чуть не уронила вилку.
— Не знаю, зайка.
— А ты ему скажешь, что мы его видели?
Даня резко поднял голову.
Я посмотрела на них обоих и поняла, что сейчас от моего ответа зависит больше, чем мне хотелось бы. Очень хотелось соврать. Сказать, что мы ничего не видели. Что это была ошибка. Что взрослые сами разберутся. Но дети уже увидели. И вот это Максим у меня тоже забрал — возможность защитить их от правды.
— Скажу, — произнесла я. — Но вы не виноваты. Слышите? Ни в чем. Это взрослые дела.
— Папа плохой? — спросила Соня.
Господи.
Я присела рядом с ней и взяла её маленькие ладошки в свои.
— Папа сделал плохо, — осторожно сказала я. — Это не значит, что он вас не любит. Но он сделал очень больно мне.
Соня насупилась.
— Я не хочу, чтобы тебе было больно.
Я улыбнулась. Или попыталась. Наверное, вышло криво.
— Я тоже не хочу.
После ужина я уложила детей. Соне всё равно пришлось читать про дракона Грора. Я читала, запинаясь, потому что буквы расползались, а мысли всё время возвращались к ресторану. Даня лежал в своей кровати и делал вид, что не слушает, но я видела, что он не спит. У него была такая неподвижная спина, что сразу понятно — ребенок думает.
Когда дети наконец притихли, я вышла из комнаты и остановилась в коридоре.
Квартира была чистая. Игрушки убраны. Ужин приготовлен. Рубашки Максима на завтра поглажены и висели на спинке стула в спальне. Я посмотрела на них и вдруг тихо рассмеялась.
Нехорошо так рассмеялась. Почти как ненормальная.
Потому что мой муж целовал другую женщину, а его рубашки на завтра были поглажены.
Вот она, вершина брака. Женщина может не знать, где ночует уважение, зато знает, где лежит запасной воротничок.
Я подошла к стулу, сняла рубашки и аккуратно положила их на его половину кровати. Не порвала. Не выбросила. Не облила борщом, хотя идея была неплохая и даже немного лечебная. Просто положила.
Потом взяла телефон.