Страница 2 из 101
Я сначала даже не повернула голову. Машин как у Максима в городе хватало. Черный внедорожник, дорогой, блестящий, с тонированными стеклами. Каждый второй человек, который считал себя большим начальником, почему-то хотел именно такую. Видимо, в комплекте к машине выдавали уверенность, что тебе можно парковаться как попало и смотреть на всех с легким презрением.
— Угу, — сказала я, поправляя сумку на плече. — Похожа.
— Нет, мам, правда как у папы. Номер тоже похож.
Вот тут я повернулась.
И остановилась.
Машина стояла у ресторана «Бархат». Не у офисного центра. Не у делового квартала. Не возле парковки компании, где Максим якобы должен был сегодня быть на какой-то важной встрече. Она стояла возле ресторана, куда он меня последний раз водил… Сейчас посчитаю. Нет, лучше не буду. А то вдруг окажется, что тогда у меня еще не было морщинки между бровями, Даня ходил в садик, а я верила, что после рождения второго ребенка мы снова начнем куда-то выбираться вдвоем.
Номер был его.
Я очень хорошо знала этот номер. Слишком хорошо. Я десять лет была женщиной, которая запоминала всё нужное: номера машин, размеры детской одежды, какие таблетки от температуры лучше заходят Соне, сколько минут варить гречку, когда у Максима заканчиваются любимые рубашки в шкафу и где лежит гарантия на кофемашину.
Номер был его.
И в этот момент из ресторана вышел Максим.
Я почему-то сначала обрадовалась. Глупо, конечно. Совершенно идиотская реакция. Но мозг, видимо, решил: муж рядом, можно подойти, дети увидят папу, Соня обрадуется, Даня перестанет хмуриться, а я скажу что-нибудь вроде: «О, ты уже освободился?» И он, может быть, обнимет нас. Может быть, даже улыбнется. Может быть, мы все вместе поедем домой.
Потом рядом с ним появилась женщина.
Молодая. Красивая. Очень ухоженная.
Такая, знаете, женщина, на которую не липнут детские наклейки, не падает манка, не капает компот и которая явно не покупает себе тушь по акции «вторая за полцены». На ней было светлое пальто, высокие сапоги и волосы, уложенные так небрежно, что сразу видно — над этой небрежностью кто-то трудился минут сорок и взял за это хорошие деньги. Она смеялась, запрокинув голову, и держала Максима под руку.
Я смотрела на её пальцы на рукаве моего мужа.
И почему-то именно это показалось самым неправильным.
Не то, что он не на встрече. Не то, что он у ресторана. Не то, что с женщиной. А эти пальцы. Уверенные, привычные. Как будто она имела право. Как будто она не впервые так держит его. Как будто мой муж — не мой муж, а мужчина, которого можно спокойно трогать на улице, потому что никто не придет и не скажет: «Извините, а вы не перепутали чужую жизнь со своей?»
— Мам? — Даня дернул меня за рукав. — Это папа?
Я хотела сказать «нет».
Честно. У меня язык уже почти сложился в это короткое спасительное слово. Нет, это не папа. Просто похожий дядя. Просто похожая машина. Просто похожая походка, пальто, часы, затылок, голос, которым он сейчас что-то сказал этой женщине, и она снова рассмеялась.
Но Даня не маленький. Он бы понял.
А Соня уже смотрела туда же. Смотрела внимательно, нахмурив тонкие светлые бровки, и сжимала мою руку.
— Папа? — позвала она не громко, но достаточно для того, чтобы у меня сердце дернулось куда-то вниз.
Максим не услышал.
Конечно, не услышал. Он был занят.
Женщина что-то сказала ему, он наклонился к ней ближе. Слишком близко. Я напряглась всем телом, как будто могла силой мысли оттолкнуть его назад. Как будто могла заставить его выпрямиться, отступить, вспомнить, что у него есть жена, дети, дом, книжка про драконов на тумбочке.
Но Максим не выпрямился.
Он поцеловал её.
Не в щеку. Не в лоб. Не быстро, не случайно, не по-дружески.
В губы.
Уверенно. Спокойно. Так, как целуют женщину, которую хотят. Женщину, к которой привыкли прикасаться. Женщину, рядом с которой не надо изображать усталого добытчика, которому дома мешают дети, жена и вечный вопрос «что тебе приготовить?».
Я стояла и смотрела.
Наверное, в кино в такие моменты у героини всё плывет перед глазами, звучит тревожная музыка, пакеты падают на землю, а мир красиво разлетается на осколки. У меня ничего красивого не было. Пакет не упал, потому что в нем были новые колготки, а я слишком хорошо знала цену вещам, чтобы ронять их на мокрый тротуар. Музыки тоже не было. Где-то рядом нервно сигналил водитель, Соня шмыгала носом, Даня замер, а я думала совершенно идиотскую вещь: «Надо было всё-таки купить молоко до детского магазина, теперь придется идти обратно».
Вот и вся трагедия.
Муж целует любовницу, дети смотрят, а ты думаешь про молоко.
Потому что жизнь не спрашивает, удобно ли тебе разрушаться. Ей вообще плевать. У тебя развод намечается? Прекрасно, но ужин-то кто-то должен приготовить.
Максим открыл перед женщиной дверцу машины. Она грациозно села внутрь, придерживая пальцами край пальто. Я никогда так не садилась в его машину. Я обычно закидывала на заднее сиденье пакеты, следила, чтобы Соня не прищемила пальцы, ругалась, что Даня опять наступил на коврик грязными ботинками, и пыталась вспомнить, выключила ли плиту. У меня не было времени садиться грациозно. Грация закончилась где-то между первым декретом и второй ротавирусной инфекцией.
Максим наклонился в салон. Женщина потянулась к нему.
И они снова поцеловались.
В этот раз дольше.
Я почувствовала, как Соня сильнее вцепилась в мою ладонь.
— Мам, — тихо сказала она. — А почему папа целует тетю?
Вот тут что-то во мне треснуло.
Не громко. Без истерики. Без крика. Просто внутри стало очень тихо. Даже слишком. Так бывает, когда дети наконец уснули, посуда помыта, стиральная машина закончила свой вечный круг ада, а ты сидишь на кухне и не понимаешь, зачем тебе вставать со стула.
Я медленно присела перед Соней, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и поправила ей шапку. Руки у меня были ледяные. Не знаю, от погоды или от того, что я только что увидела, как моя жизнь официально перестала притворяться нормальной.
— Потому что взрослые иногда делают плохие вещи, — сказала я.
Господи, что за ответ. Просто мать года. Можно сразу медаль. «За вклад в детскую психологическую травму».
Даня молчал. И вот это было хуже всего. Если бы он спросил, закричал, заплакал, мне было бы проще. Но он просто смотрел на машину отца с таким выражением, от которого мне захотелось закрыть ему глаза ладонью. Слишком взрослым. Слишком понимающим.
— Мы домой? — спросил он.