Страница 16 из 101
Соня окончательно проснулась при виде пирожков. Даня съел два молча. Я взяла один просто чтобы мама не смотрела так тревожно, но кусок в горло не шел. Внутри всё дрожало. Когда дети наконец устроились в маленькой комнате, где мы обычно ночевали летом, мама закрыла дверь и вернулась на кухню.
Мы остались вдвоем.
Кухня была маленькая. Стол старый, клеенка новая, на подоконнике герань, у батареи дремал мамин рыжий кот Семен, который посмотрел на меня с осуждением, мол, приперлись среди ночи, приличные люди спят. Я села на табурет и вдруг почувствовала, что ноги больше не держат. Всё. Доехали. Можно развалиться.
Мама поставила передо мной чай.
— Рассказывай.
Я посмотрела на кружку. Горячую. Нормальную. Не ту, которую я держала два часа на своей кухне, ожидая мужа-изменника.
— Он мне изменил, мам.
Она закрыла глаза.
И почему-то именно по её лицу я поняла, что это правда. До этого еще можно было держаться на злости, сарказме, действиях, сборах, такси. А сейчас я сказала вслух, на маминой кухне, и всё стало окончательно настоящим.
— Я видела, — продолжила я. — С детьми. У ресторана. Он её целовал. Потом дома сказал, что это не имеет отношения к семье.
Мама молчала.
Хорошо, что молчала. Потому что если бы она сейчас сказала «бедная моя девочка», я бы точно расползлась по кухне мокрым пятном. А собирать меня было бы неудобно, табуретки мешают.
— Я хочу развод, — сказала я.
Мама медленно кивнула.
— Значит, будет развод.
Так просто.
Не «подумай». Не «может, простишь». Не «а дети». Не «куда ты». Просто: значит, будет развод.
Я закрыла лицо руками.
— Я не знаю, как жить дальше.
— Никто не знает, — сказала мама. — Все делают вид, что знают. А потом встают утром и варят кашу.
Я всхлипнула и одновременно почти рассмеялась.
Очень в мамином стиле. Философия уровня «вселенная сложна, но детям нужна каша».
— У меня нет работы.
— Найдешь.
— Я десять лет дома.
— Значит, десять лет ты работала без зарплаты. Тоже опыт.
— Мам.
— Что мам? Двое детей живы, здоровы, умные. Дом держала. Бюджет считала. С врачами, школой, кружками разбиралась. С Максимом жила и не прибила. Это вообще стрессоустойчивость высшего уровня.
Я снова всхлипнула, но уже легче.
— С резюме только это писать не буду.
— Зря. Я бы взяла.
— Ты бы меня и без резюме взяла.
— Конечно. У меня связи.
Мы обе тихо засмеялись.
И вот этот смех, маленький, сломанный, на кухне в три часа ночи, вдруг оказался первым нормальным звуком за весь вечер. Не победным. Не радостным. Просто живым.
Телефон снова завибрировал.
Я вздрогнула.
Мама посмотрела на экран раньше меня. Лицо у неё стало жестче.
— Максим?
Я кивнула.
На этот раз он звонил.
Я не хотела отвечать. Но если не отвечу, он будет звонить снова. Потом маме. Потом, может, приедет. Или пришлет Татьяну Борисовну, а это уже нарушение всех норм гуманности.
Я нажала на кнопку.
— Да.
— Ты доехала? — спросил Максим.
Голос был холодный. Контрольный. Как будто он отмечал доставку груза.
— Да.
— Дай детям трубку.
— Они спят.
— Алина.
— Они спят, Максим.
Пауза.
— Завтра в десять я приеду.
Мама напротив медленно покачала головой.
Я посмотрела на неё. Потом на кружку. Потом на свои руки, которые уже почти не дрожали.
— Нет.
— Что нет?
— Не приезжай.
— Я приеду к своим детям.
— Ты можешь созвониться с ними днем. А завтра утром мы будем спать.
— Ты не имеешь права запрещать мне видеть детей.
— Я не запрещаю. Я говорю, что завтра в десять ты сюда не приедешь.
Он усмехнулся в трубку.
Я прямо услышала эту усмешку. Знакомую до тошноты.
— Появилась смелость у мамы под юбкой?
Мама, кажется, услышала. Потому что её лицо стало таким, что я на месте Максима вообще бы переехала в другой город. Моя мама редко злилась. Но если злилась, то вокруг сразу хотелось положить мягкие маты и убрать острые предметы.
Я почему-то не разозлилась.
Устала, наверное.
— Появилась, — сказала я. — Где-то же ей надо было появиться.
Он замолчал.
— Я поговорил с юристом, — произнес он через несколько секунд.
У меня внутри всё сжалось.
Быстро он. Даже восхитительно. Человек не мог сам разогреть курицу, но юристу среди ночи позвонить сумел. Приоритеты.
— И?
— Не делай резких движений. Это в твоих интересах.
— В моих интересах сейчас лечь спать.
— Алина, если ты начнешь войну, я тоже буду защищаться.
Войну.
Он назвал мою попытку уйти после его измены войной.
— Максим, я не хочу войны. Я хочу развод.
— А я нет.
— Это уже не только твое решение.
Пауза стала длиннее.
— Ты правда думаешь, что справишься без меня?
Вот он. Главный вопрос. Не «ты правда меня больше не любишь?». Не «я сделал тебе так больно?». Не «как мне всё исправить?». А «справишься без меня?». Потому что любовь у Максима всегда измерялась зависимостью. Пока я зависела, он был нужен. Если я справлюсь, вся его власть начнет осыпаться, как старая штукатурка у мамы в прихожей.
Я посмотрела на маму.
Она молча сжала мою ладонь.
— Не знаю, — честно сказала я. — Но попробую.
— Ты пожалеешь.
— Ты уже говорил.
— И повторю. Вернешься сама.
Раньше эта фраза меня бы добила. Я бы стала оправдываться, доказывать, что нет, не вернусь, что я сильная, что смогу. Сейчас я просто почувствовала странную усталую ясность. Он не слышит. Вообще. Он разговаривает не со мной, а со своей удобной картинкой, где жена немного взбрыкнула и скоро поймет, кто тут главный.
— Спокойной ночи, Максим.
— Алина…
Я отключилась.
И сразу выключила звук.
Мама молча подвинула ко мне пирожок.
— Ешь.
— Не могу.
— Тогда держи. Для моральной поддержки.
Я взяла пирожок.
Ну а что. У кого-то в трудную минуту молитва, у кого-то подруга, у кого-то бокал вина. У меня пирожок с капустой. Тоже вариант. Главное — теплый.
Мы сидели молча минут пять. Потом мама поднялась, достала из старого буфета папку с документами, положила передо мной.
— Завтра поспишь. Потом начнем думать.
— О чем?
— О разводе, работе и том, как не дать им тебя сожрать.
Я посмотрела на папку.
— У тебя уже папка?