Дом на вересковой пустоши

Глава 10

Чем больше Мэгги размышляла, тем больше убеждалась, что поступила правильно, поддавшись порыву и предложив брату сопровождать его в путешествии на чужбину. Она опасалась, что никакой надежды на исправление не останется, если Эдвард в его нынешнем душевном состоянии окажется среди искателей приключений, постоянно отправлявшихся в Америку, чтобы с помощью своего острого ума и ловкости отыскать мистическую страну Эльдорадо. Мэгги знала, что теперь не имела на него никакого влияния, но все же гнала прочь сомнения и не теряла надежды на то, что со временем терпение и любовь помогут ему стать совсем другим человеком. Она намеревалась найти на новом месте какую-нибудь работу – учительницы, швеи или продавщицы. Мэгги была готова довольствоваться даже самой скромной должностью, лишь бы не быть Эдварду в тягость и свить для него уютное гнездышко, которое ему не захотелось бы покидать. Однако она сильно беспокоилась о матери и, несмотря на все свои усилия, не могла не думать о долгой разлуке с Фрэнком. Все это было очень печально, но вместе с тем необходимо. Мэгги собиралась написать любимому и рассказать, почему ей пришлось уехать вместе с Эдвардом. Единственное, что она собиралась приберечь для своего счастливого будущего, это требование его отца отказаться от помолвки в обмен на отказ от обвинения против ее брата.

В тот день в коттедже на вересковой пустоши царила исполненная грусти суета. Эрминия принесла аванс за дом, выданный мистером Бакстоном, передала просьбу, чтобы Эдвард не высовывал носа из дому, и рассказала о письме мистера Генри, в котором тот сообщал, что полиция Вудчестера считает, будто Эдвард успел уехать в Лондон, и продолжит поиски там.

Эрминия выглядела очень подавленной и бледной. Передав послание миссис Браун и не сказав больше того, что было необходимо, потом она отвела подругу в сторону и неожиданно разрыдалась.

– Мэгги, что происходит? Зачем ты едешь в Америку? Ты всегда и во всем приносила себя в жертву семье, а теперь едешь на край света в тщетной надежде перевоспитать Эдварда. Жаль, что он твой брат, иначе я сказала бы тебе, что о нем думаю.

– Да, он поступал очень плохо, – возразила Мэгги, – но ты – да и все остальные тоже – не знаешь, что в нем немало и хорошего, не знаешь, как сильно он был подвержен дурному влиянию. А все оттого, что ему не посчастливилось узнать, что такое отцовское воспитание и дружба, столь необходимые и ценные для каждого мальчика. О, Минни! Когда я вспоминаю, как мы каждый вечер преклоняли колени перед нашим отцом и произносили молитвы, а потом слушали в благоговейном молчании, как он дает нам свое благословение, которое все больше походило на молитву за нас, по мере того как от него ускользала жизнь, я готова сделать для Эдварда все, что угодно, лишь бы эта предсмертная молитва не оказалась напрасной. Я думаю о нем как о маленьком невинном мальчике, чья рука обнимала меня словно для того, чтобы поддержать в величественном присутствии того, чьей истинной любви мы так и не узнали. Эдвард не получил должного воспитания, такого, которое помогло бы ему устоять перед искушением, и потому был выброшен в море жизни без предостережения и напутствий. Но теперь он знает, чего лишился, и я, хоть и не накопила никакого опыта, должна попытаться его предостеречь и поддержать. Не подрывай моей веры. Ибо кто научится поступать правильно, если мы утратим веру?

– А как же Фрэнк? – произнесла Эрминия после недолгой паузы. – Бедный Фрэнк!

– Дорогой, а не бедный! – поправила Мэгги, взглянув на подругу и попытавшись улыбнуться, хотя, несмотря на все попытки сдержаться, в ее глазах заблестели слезы. – Я знаю, что, если бы только смогла спросить его совета, он непременно одобрил бы мое решение и почувствовал, что поступаю правильно, прикладывая все усилия к тому, чтобы его спасти, но это вовсе не означает… – Мэгги осеклась, потому что слезы струились по ее щекам, хотя губы упорно дрожали в попытке улыбнуться. – Вовсе не означает, что я не хотела бы его увидеть. Но что проку говорить о своих желаниях. Я пишу ему длинное письмо – сажусь за него, едва выдается свободная минутка.

– А я тебя только задерживаю, – произнесла Эрминия, поднимаясь со своего места, но все же не желая уходить. – Когда ты намерена вернуться? Давай будем думать, что существует определенная дата. Америка! Господи, да это же в тысячах миль отсюда. О, Мэгги, Мэгги!..

– Думаю, мне удастся вернуться уже следующей осенью, – сказала Мэгги, стараясь успокоить подругу нежными прикосновениями. – Надеюсь, Эдвард к тому времени обустроится. Ты ведь и сама жила во Франции куда как дольше, да и Фрэнк отсутствовал очень долго, когда всю зиму прожил в Италии с мистером Монро.

Эрминия медленно направилась к двери, а потом обернулась и пристально посмотрела на Мэгги.

– Скажи мне правду: это мой дядюшка вынудил тебя уехать? И если это так, не доверяй ему, ибо он делает это лишь для того, чтобы расторгнуть вашу помолвку.

– Нет-нет, это не так: я и сама сначала так подумала, – а потом в какой-то момент увидела, каким облегчением это стало для моей матери… моей бедной матери! Минни, даже сама мысль, как она будет горевать из-за отъезда Эдварда, стала для меня настоящим испытанием. Ради нашей дружбы, пожалуйста, приходи к ней почаще, чтобы хоть как-то утешить в одиночестве.

– Обещаю! Скажи, что еще я могу для тебя сделать?

Расцеловавшись на прощание, девушки, наконец, с неохотой расстались.

Когда Нэнси рассказали о причине столь необычной суеты в доме, она не стала терять время на расспросы, поднялась с постели, оделась и спустилась вниз. Она была очень слаба и дрожала всем телом, но держалась так спокойно и рассудительно, что одно ее присутствие стало для Мэгги настоящим подспорьем.

Когда день начал клониться к закату, Эдвард тихонько прокрался в дом. Ему пришлось скрываться на протяжении целого месяца, и пережитое за это время беспокойство изрядно подточило его силы, но теперь, когда смог наконец отдохнуть и немного расслабиться, его охватило невероятное воодушевление, несказанно удивившее Мэгги. Даже испанцы, отправившиеся под предводительством Писарро на поиски сокровищ, руководствовались менее фантастическими надеждами обрести богатство в Новом Свете, нежели ее брат. Эдвард так живо и наглядно описывал свои фантазии, что даже его мать, прорыдавшая весь день, несмотря на отчаянные попытки Мэгги ее успокоить, отерла слезы и прислушалась.

– Вот увидите, – вещал тем временем Эдвард, – я очень быстро стану судьей и буду владеть милями хлопковых плантаций.