Страница 162 из 168
Впервые кто-то обратился ко мне по-доброму. Отец и его грубияны дружки вовсю мною помыкали, ругали и проклинали меня, если я делал что-то не так, как надо, а если же я исхитрялся им угодить, благодарности или похвалы ждать не приходилось. Мне просто сообщали факты, которые необходимо знать. Но ласковые слова просьбы или мольбы были для меня в новинку и теперь ласкали мой слух, нежные и сладостные, как звон далеких колоколов. Хотел бы я знать, как ей правильно ответить. Однако, хотя мы и были равны по социальному положению, между нами пролегала огромная пропасть, не позволявшая мне говорить на ее языке вежливости и скромной мольбы. Все, что я мог, – это взять кувшин в угрюмом, застенчивом молчании и перенести через мост, как она и просила. Когда я вернул ношу, девочка поблагодарила меня и ушла, а я остался безмолвно глядеть ей вслед – как есть, бестолковый невежда. Я прекрасно знал, кто она такая. Внучка Элинор Хэдфилд, пожилой женщины, которую отец и его шайка считали ведьмой по той лишь причине, насколько я могу судить, что она отличалась горделивым презрением и бесстрашием перед злобой окружающих. Мы и впрямь частенько встречали старушку в серых утренних сумерках, возвращаясь с промысла, и отец втихаря проклинал ее и называл ведьмой вроде тех, кого некогда сожгли на вершине Пендл-Хилла. Однако я слыхал, что Элинор была искусной сиделкой, всегда готовой услужить болящим, и думается мне, что она сидела по ночам (которые мы сами проводили под жестокими небесами в не менее жестоких делах) с теми, кому суждено умереть. Нелли была ее внучкой сиротой, маленькой помощницей, ее сокровищем и единственной кровинкой. Многие дни я дежурил у ручья, надеясь, что благодаря какому-нибудь удачному порыву ветра, своевременно налетевшему на долину, опять ей понадоблюсь. Я жаждал услышать, как она снова ко мне обратится. Повторял про себя те слова, что она сказала, пытаясь уловить ее интонацию, но другой возможности так и не представилось. Мне неведомо, знала ли она вообще, как я ее там ждал. Я выяснил, что она ходит в школу, и единственное, что мне оставалось, – тоже туда записаться. Отец глумился надо мной, но мне было все равно. Я ничего не смыслил в чтении и не задумывался, что надо мной будут смеяться: огромный увалень семнадцати лет, а то и больше, разучивает буквы среди толпы малышей. Я думал только об одном: Нелли будет в школе, а это лучшее место, чтобы с ней увидеться и вновь услышать ее голос, – поэтому я тоже пойду. Отец уговаривал, ругался и угрожал, но я стоял на своем. Он сказал, что школа надоест мне за месяц, и я ее брошу. Я принес клятву, которую предпочел бы забыть, что продержусь там год, выучусь читать и писать. Отцу была ненавистна сама мысль о грамоте, он говорил, что чтение отнимает у людей душу. Кроме того, он считал, что имеет право на каждое пенни из моего жалованья, и хотя в хорошем настроении мог купить мне немало эля, двух пенсов в неделю на учебу ему было жаль. И все же в школу я пошел. Там все оказалось совсем не так, как я думал. Девочки сидели по одну сторону, а мальчики – по другую, так что мне не довелось сидеть рядом с Нелли. Она тоже училась в первом классе; меня поместили с маленькими неуклюжими существами, которые едва могли самостоятельно бегать. Учитель сидел посередине и довольно строго за нами следил. Но я мог видеть Нелли и слышать, как она читает свою главу; и даже когда там встречался длинный список трудных имен, которые учитель так любил давать ей, чтобы продемонстрировать, как хорошо она справляется с ними без словаря, я думал, что ее голос звучит как самая красивая музыка. Иногда она читала и другие вещи. Не знаю, правду или вымысел, но я прислушивался к ее чтению и постепенно начал размышлять. Помню, что впервые в жизни обратился к ней на выходе из школы с вопросом: кто этот Отче, которого она упоминала? Потому что на словах «Отче наш» ее голос приглушался до тихого благоговения, которое впечатляло меня больше, чем любая громкая декламация, – таким любящим и нежным казался. Когда я спросил ее об этом, она сперва потрясенно взглянула на меня большими голубыми глазами, а потом, словно смягчившись от жалости и печали, промолвила тем же шепотом, которым читала эти самые слова:
– Господь. Ты разве не знаешь?
– Господь?
– Да, Бог, о котором говорит моя бабушка.
– Расскажи и мне, пожалуйста!
И мы уселись на изгородь, она на жердочку повыше; я смотрел на нее, а она излагала мне все святые тексты, которым ее научила бабушка, толкуя все, что можно было объяснить о Всемогущем. Я слушал молча, потому что и вправду был до крайности изумлен. Она знала в основном то, что вызубрила наизусть, слишком юная для настоящего понимания, но мы в Ланкашире говорим о Библии обыденным языком, и тексты показались мне очень понятными. Я встал, ошеломленный и подавленный, собрался было молча уйти, но вспомнил о манерах, обернулся и сказал (впервые в жизни, как помню):
– Спасибо. Этот день стал для меня поистине великим, во многих отношениях.
Я всегда был из тех, кто, поставив себе цель, уже не отступится. И моей целью было узнать Нелли. Ни о чем другом я не помышлял, зато и остальному не придавал значения. Учитель мог меня бранить, дети – насмехаться надо мною, а я терпел все это не задумываясь. Я отучился целый год, освоил чтение и письмо – больше для того, чтобы заслужить хорошее мнение Нелли, чем из-за своей клятвы. Примерно в это же время отец совершил что-то плохое, жестокое, и ему пришлось бежать из страны. Я был рад, что он уехал, потому что никогда его не любил и хотел развязаться с нашей шайкой. Но это оказалось не так-то просто. Порядочные люди чурались меня, и только всякий сброд приветственно тянул руки. Даже к доброму отношению Нелли теперь, похоже, примешивался страх. Я был сыном Джона Миддлтона, которого, попадись он властям, повесили бы в Ланкастерском замке. Мне казалось, порой она смотрит на меня с каким-то скорбным ужасом. Другие в выражении своих чувств не ограничивались только взглядами. Сын фабричного мастера без устали пенял мне отцовским проступком, а теперь еще прилюдно обвинил его в браконьерстве, хотя уж я-то знал, сколько добрых ужинов приготовил он сам из дичи, которой его снабжали, чтобы они с отцом смотрели на наши утренние опоздания сквозь пальцы. Ясно же, каким путем такие, как мой отец, добывали дичь.