Страница 143 из 168
Несмотря на пророчество Пегги, что жизнь пролетит незаметно, время тянулось утомительно долго, пока годы медленно раскручивали свою монотонную спираль. Конечно, Сьюзен могла бы все изменить, но ей было все равно. И дело не только в безразличии, которое всего лишь подразумевает определенную степень инерции, которую нужно преодолеть, чтобы достигнуть какой-то цели, но и в том, что цель как таковая, по-видимому, была не столь значительна, чтобы пробудить нужную энергию. Напротив, Сьюзен старалась избегать любого разнообразия. Она испытывала болезненный страх перед новыми лицами, коренившийся в давнишнем желании сохранить в глубокой тайне состояние покойного бедняжки Уилли. Она презирала новые обычаи – и к тому же старые методы так хорошо работали под ее деятельным управлением и бдительным взором, что трудно было представить, какие улучшения можно ей предложить. Она регулярно появлялась на рынке в Конистоне с лучшим маслом и самыми ранними цыплятами – обычными товарами, которыми торговала каждая фермерская жена. Однако, покончив с женскими делами, Сьюзен обращалась к мужским. Во всей округе было не сыскать лучшего знатока лошадей и коров. Даже йоркширские породы вряд ли могли тягаться с ее скотом. Ее зерно было добротным и чистым, картофель – в доброй сохранности до самой весны. Начали поговаривать о сокровищах, якобы припрятанных у Сьюзен Диксон. И вот один молодой лоботряс, фермерский сынок, взялся ухаживать за сорокалетней женщиной, которая выглядела на все пятьдесят пять. Он попытался выслужиться и открыл перед ней калитку на подъездную дорожку, когда Сьюзен ехала верхом на неоседланной лошади, купленной всего с час назад. Она обогнала его, не приняв эту любезность, но вновь сесть на лошадь оказалось не так-то просто: она и пытаться не стала – просто пошла пешком, а молодой человек – рядом с ней, пользуясь случаем, который, как он напрасно полагал, был предоставлен ему сознательно. На подходе к «Тисовому уголку» он осмелился намекнуть – довольно туманно и неуклюже, – что хотел бы составить ей компанию. Сьюзен обернулась и холодно попросила его объясниться. Мысль о предполагаемом богатстве придала ему смелости, и он повторно высказал свое желание, на этот раз достаточно прямо. К его изумлению, ответом послужила серия энергичных охаживаний по спине гибким ореховым прутом.
– Вот тебе урок! – задыхаясь воскликнула Сьюзен. – Как смеешь ты насмехаться над честной женщиной, которая тебе в матери годится? Только сунься к дому – у нас есть отличный прудок для лошадей и два здоровяка, которые будут не прочь поразвлечься, макнув тебя туда головой. Пошел вон!
И она отправилась в свои владения, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, выполнил ли он ее команду.
Имя Майкла Херста она иной раз не слышала года по три-четыре. В такие времена Сьюзен гадала, жив ли он вообще. Зимними вечерами она подолгу сидела у догоравших углей камина, припоминая сцены из своей юности, пытаясь воскресить в памяти живые образы тех, кого она тогда знала, особенно Майкла. Так много лет уже утекло – ей казалось, что она могла бы сейчас пройти мимо него на улице, неузнанная и не узнав. Она могла бы не распознать его телесную оболочку, но непременно всем своим существом почувствовала бы его душу. Он бы не разминулся с ней незамеченным.
То немногое, что было известно о Майкле, говорило о его нравственном падении. Он пил – не в заведенное время, когда не было другого занятия, а постоянно, будь то сев или жатва. Все его дети заболели одновременно: один умер, остальные выздоровели, но остались слабыми и болезненными созданиями. Люди не осмеливались заговорить со Сьюзен о ее бывшем возлюбленном напрямую: многие вообще старались не упоминать при ней его имя, – но кое-кому было все равно, а иные попросту не догадывались об ушедших временах. Сьюзен слышала каждое слово, каждый связанный с ним шепот и звук, но ее взгляд не менялся и ни один мускул не вздрагивал на лице.
Поздним ноябрьским вечером она сидела у огня. Кроме нее, в доме не было ни души – с момента смерти Уилли некому было составить ей компанию. Работники заготовили корм для скота и давно разошлись по домам. Вокруг теплого очага стрекотали сверчки, часы тикали в том особом ритме, который Сьюзен помнила с детства: с тех пор и по сей день он почему-то странным образом ассоциировался у нее с диалогом матери и ребенка – сначала громкий «тик», а следом – слабый и резкий «так».